— Ты чего, Коля? Что за звук? — спросила Анна, отвлекаясь от шнурков на куртке сына, и тут из динамика детских смарт-часов раздался голос Галины Петровны.
Голос был приглушенный, словно свекровь говорила в трубку или сама себе под нос, но слова пробирались сквозь шум раздевалки с пугающей отчетливостью. Анна замерла. Пальцы, только что ловко завязывавшие узелок, застыли на влажных от подтаявшего снега шнурках.
— Колечка, ты только не плачь, бабушка тебя любит, — говорила запись. — Но мама твоя болеет сильно. И скоро ее не станет. Это грустно, но надо быть готовым. Папа потом найдет тебе новую маму, здоровую, которая сможет с тобой бегать и в мяч играть. А эта, наша, она безнадежна, понимаешь? Ты уже большой мальчик, я тебе всю правду говорю.
В раздевалке было людно. Две воспитательницы помогали переодевать малышей, несколько мам щебетали о погоде и предстоящих утренниках, кто-то шуршал пакетом со сменной обувью. И вдруг все стихли. Повисла тяжелая, ватная тишина, в которой голос Галины Петровны звучал как приговор. Анна почувствовала, как кровь отлила от лица. Ее щеки, обычно бледные из-за химиотерапии, теперь словно закаменели. Она медленно подняла глаза на Колю.
Мальчик стоял, растерянно глядя на свои часы. Он не понимал, что произошло. Он, видимо, случайно нажал какую-то кнопку, когда возился с ремешком, и теперь запись, сделанная, наверное, во время их вчерашнего визита к бабушке, транслировалась на всю комнату. Коля поднял на мать испуганные глаза, его губы задрожали.
— Мама, я нечаянно, — прошептал он. — Я не хотел включать.
Анна на ватных ногах поднялась. Колени не слушались. Она аккуратно, стараясь не выдать дрожи в руках, взяла сына за запястье и нажала кнопку на часах, останавливая запись. Тишина стала еще гуще. Анна чувствовала, как взгляды всех присутствующих впиваются ей в спину, в затылок, в руки. Женщина по имени Марина, мама девочки из группы Коли, стояла ближе всех. Она смотрела на Анну с таким выражением, какое бывает у людей, случайно заглянувших в чужую беду и не знающих, куда девать глаза. Анна заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались.
— Вечно он у меня с техникой балуется, — сказала она хрипловато, обращаясь непонятно к кому. — Пойдем, Колюш, домой. Одевайся.
Она помогла сыну надеть шапку, машинально поправила шарфик и потянула его к выходу, не оглядываясь. Сзади раздались приглушенные голоса, но Анна уже не разбирала слов. Она шла по коридору детского сада, и ее походка была неестественно прямой, словно она несла на голове кувшин с водой и боялась расплескать. Только когда они вышли на улицу и холодный мартовский ветер ударил в лицо, Анна поняла, что по ее щекам текут слезы. Она не всхлипывала, не издавала ни звука. Просто слезы текли и текли, застывая на морозе мелкими льдинками.
Коля держал ее за руку и молчал. Он чувствовал, что произошло что-то плохое, но не мог до конца понять, что именно. Слова бабушки он слышал, но их смысл ускользал от его шестилетнего сознания. Он только ощущал мамино напряжение, видел ее мокрые глаза и от этого внутри у него все сжималось в тугой комок.
Дорога домой заняла двадцать минут. Обычно они шли не спеша, разглядывая витрины, обсуждая прошедший день. Сегодня Анна молчала. Коля тоже притих, лишь изредка поглядывая на мать снизу вверх. В подъезде пахло чем-то кислым, старые лифты гудели, но Анна пошла пешком на четвертый этаж, ей нужно было движение, чтобы переварить услышанное. Дома она раздела сына, помыла ему руки и усадила за стол.
— Я мультик хочу, — тихо сказал Коля.
— Конечно, солнышко, — ответила Анна, включая старый планшет. Руки ее двигались механически. Она налила сыну компот, поставила вазочку с печеньем и ушла на кухню.
Там она села на табурет, оперлась локтями о стол и закрыла лицо руками. В голове крутилась одна фраза, произнесенная голосом Галины Петровны с какой-то даже заботливой интонацией. «Эта, наша, она безнадежна». Анна просидела так минут десять, слушая, как в комнате играет музыка из мультфильма и как Коля иногда смеется. Потом она встала, подошла к окну и долго смотрела на мокрый снег, падающий на серые машины во дворе. Ей было тридцать пять. Она уже полтора года жила с онкологией. Она прошла через операцию, через химиотерапию, через бесконечные капельницы, анализы и ожидания результатов. И она боролась. Каждый день она вставала и боролась, даже когда сил не было, даже когда тошнота подступала к горлу от одного запаха еды. Она боролась ради Коли. Ради Романа. Ради семьи, которая, как оказалось, уже ее похоронила.
Вечером пришел Роман. Анна слышала, как он открывает дверь своим ключом, как шуршит куртка, как он ставит портфель на тумбочку в прихожей. Он прошел в комнату, поздоровался с Колей, что-то спросил про садик. Анна вышла из кухни.
— Рома, можно тебя на минуту, — сказала она спокойно.
Роман поднял на нее глаза, усталые после рабочего дня. Он работал менеджером в строительной фирме, часто задерживался, много нервничал. Анна понимала, что ему тяжело. Он выглядел старше своих тридцати восьми, под глазами залегли тени, на лбу появились новые морщины. Он прошел на кухню.
— Что случилось? — спросил он, садясь на табурет.
Анна молча взяла смарт-часы Коли, которые она забрала у сына еще дома. Она нашла нужный файл, нажала на воспроизведение и положила часы на стол. Голос Галины Петровны заполнил кухню. Роман слушал, и его лицо менялось. Сначала он нахмурился, потом побледнел, потом его глаза забегали.
— Что это? — спросил он, хотя вопрос был глупым.
— Это то, что твоя мать говорит нашему сыну за нашей спиной, — ответила Анна. Голос ее был ровным, почти безэмоциональным. — Эта запись включилась сегодня в раздевалке детского сада. При всех. При воспитательницах, при родителях, при детях. Коля слышал. Я слышала. Все слышали.
Роман потер лицо ладонями. Он явно не знал, что сказать. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Аня, я не знаю, зачем она это сказала. Я поговорю с ней. Она, наверное, как-то неправильно выразилась.
— Неправильно выразилась? — переспросила Анна. — Она сказала шестилетнему ребенку, что его мать скоро не станет. Что папа найдет новую маму. Что я безнадежна. Это, по-твоему, неправильная формулировка? Может, надо было сказать «маловероятно, что мама поправится»? Или «прогноз неблагоприятный»?
Роман поморщился.
— Не надо так, Ань. Я все понимаю, это неприятно. Но мама… она ведь помогает нам. Она водит Колю в сад, забирает, готовит еду. Ты не можешь всего этого делать, тебе надо отдыхать, лечиться. Она просто пыталась, ну, подготовить ребенка. По-своему. Неуклюже. Она же переживает.
— Она переживает? — Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, что она так долго сдерживала. — Она переживает? А я, по-твоему, не переживаю? Я живу с этим каждый день, Рома. Я просыпаюсь и думаю, будет ли этот день последним. Я смотрю на Колю и думаю, увижу ли я, как он пойдет в первый класс. А твоя мать уже все решила. Она уже распределила роли. Я безнадежна, а ты скоро найдешь новую жену. Удобно, правда?
Роман вздохнул.
— Она старой закалки человек. Она не думает, как ее слова воспринимаются. Она хотела как лучше.
— Как лучше? — Анна повысила голос. — Кому как лучше? Ей? Тебе? Уж точно не Коле. И не мне. Ты можешь себе представить, что чувствует ребенок, когда ему говорят, что его мама умрет? Он же потом всю ночь не спал, он ко мне прижимался и спрашивал, правда ли это. Я ему сказала, что бабушка ошиблась, что мама лечится и будет жить. А теперь он будет думать, кто из нас врет.
— Я поговорю с ней, — повторил Роман. — Серьезно. Я скажу, чтобы она больше никогда такого не говорила.
— И что это изменит? — спросила Анна. — Что это изменит, Рома? Она уже сказала. Это уже вылетело. И ладно бы только Коле. Это слышал весь детский сад. Ты понимаешь, что теперь все эти мамы будут смотреть на меня с жалостью? Что воспитательницы будут шептаться за моей спиной? Я теперь не просто Анна, больная женщина. Я теперь женщина, которой осталось недолго. Мне это все предстоит пережить, понимаешь? Снова и снова.
— Мы заберем Колю из этого сада, если хочешь, — предложил Роман.
— Ах, мы заберем Колю из сада! — Анна усмехнулась. — Отличное решение. То есть вместо того, чтобы разобраться с твоей матерью, мы просто сменим сад. А что мы будем делать, если она скажет что-то подобное в школе? В поликлинике? В гостях? Мы будем постоянно переезжать?
— Ну что ты предлагаешь? — Роман тоже начал раздражаться. — Чтобы я с ней поссорился? Чтобы я запретил ей приходить? А кто нам будет помогать, Аня? Ты можешь сама отводить Колю? Ты можешь готовить каждый день? У тебя после химии неделю сил нет. Я на работе. Ты же знаешь, мне премию срезали, нам едва хватает на лекарства и на все остальное. Мама покупает продукты, она дает деньги. Как мы без нее?
Анна смотрела на мужа и понимала, что разговор идет совсем не туда, куда она надеялась. Она не ждала, что Роман тотчас бросится звонить матери и выскажет ей все. Она не ждала громкого скандала. Но она ждала, что он встанет на ее сторону. Что он скажет: «Я понимаю, это ужасно, я все решу, я защищу тебя и Колю». А он говорил о деньгах. О продуктах. О том, как им будет трудно без помощи Галины Петровны. И это было, пожалуй, больнее, чем сама запись.
— Давай позовем твою маму сюда, — сказала Анна. — Сегодня. Пусть она придет и объяснит нам обоим, что она имела в виду.
— Может, не сегодня? — замялся Роман. — Ты устала, я устал. Давай в выходные.
— Сегодня, — отрезала Анна. — Или я сама к ней поеду прямо сейчас. С Колей. И мы вместе послушаем запись.
Роман посмотрел на жену и, видимо, понял, что она не шутит. Он достал телефон и набрал номер матери.
— Мам, привет. Да, все нормально. Слушай, ты можешь сейчас к нам зайти? Тут разговор есть. Нет, ничего не случилось. Просто надо поговорить. Давай, ждем.
Он положил трубку и посмотрел на Анну.
— Будет через полчаса.
Анна кивнула и пошла в комнату к Коле. Мальчик сидел на диване, укутанный в плед, и смотрел мультик. Он уже забыл о происшествии в саду, его лицо было спокойным и довольным. Анна села рядом, обняла его, поцеловала в макушку. От него пахло детским шампунем и печеньем.
— Мам, а почему ты плакала? — спросил он вдруг.
— Я не плакала, солнышко, — ответила Анна.
— Плакала. У тебя глаза были мокрые. Это из-за того, что бабушка сказала?
— Бабушка сказала неправду, — твердо произнесла Анна. — Запомни это, пожалуйста. Все, что бабушка говорила про то, что мама уйдет — это неправда. Я никуда не уйду. Я буду с тобой. Всегда.
Коля помолчал, потом прижался к ней крепче.
— Я знаю, — сказал он. — Я так и знал.
Через сорок минут в дверь позвонили. Анна открыла. На пороге стояла Галина Петровна, раскрасневшаяся с мороза, в своем неизменном пуховом платке и старом пальто, которое она носила уже лет десять. Она держала в руках пакет с чем-то съестным.
— Здравствуй, Анечка, — пропела она, пытаясь заглянуть в глаза невестке. — Я тут вам супчику сварила, с фрикадельками, как Колечка любит. И котлетки на пару, легкие, диетические. Тебе, Рома, надо следить за питанием, а то ты все всухомятку.
— Проходите, Галина Петровна, — сказала Анна. — Раздевайтесь. Разговор есть.
Свекровь разделась, аккуратно повесила пальто на вешалку, поправила волосы перед зеркалом и прошла на кухню, где уже сидел Роман. Анна осталась стоять в дверном проеме.
— Что за разговор такой срочный? — спросила Галина Петровна, усаживаясь. — У меня там тесто поставилось, я хотела пирожки испечь завтра.
Анна снова достала часы Коли и включила запись. На этот раз она смотрела не на мужа, а на свекровь. Она хотела видеть ее реакцию. Галина Петровна слушала, и ее лицо менялось медленно, словно она пыталась надеть маску, но никак не могла выбрать подходящую. Сначала она нахмурилась, потом ее брови поползли вверх, потом она поджала губы. Когда запись закончилась, она всплеснула руками.
— Господи, откуда это у вас? — воскликнула она. — Это же я Колечке говорила, по секрету!
— По секрету, — повторила Анна. — По секрету от меня?
— Ну а как же! — Галина Петровна прижала руки к груди. — Разве можно такие вещи при тебе говорить? Ты же расстроилась бы! А мальчика надо подготовить. Он должен знать правду. Жизнь, она ведь жестокая, Анечка. Ты уж прости меня, но я как перед Богом говорю. Ты болеешь тяжело. Дай Бог тебе здоровья, конечно, но всякое может случиться. А Коле всего шесть лет. Ему жить дальше. Он должен быть готов. Я не со зла, я с любовью!
— С любовью, — сказала Анна. — С любовью к кому? К Коле? Или к себе?
— Что ты такое говоришь? — свекровь всплеснула руками. — Я себя не жалею! Я всю себя отдаю! Я к вам каждый день хожу, я продукты покупаю, я с Колей сижу. Ты думаешь, мне это легко в мои-то шестьдесят два года? У меня давление скачет, ноги болят. Но я же иду. Потому что я нужна. Потому что без меня вы пропадете. Рома, скажи ей!
Роман сидел, опустив голову.
— Мам, ну нельзя так говорить. Коля еще маленький. Он не понимает.
— А когда он поймет? — возразила Галина Петровна. — Когда уже все случится и он останется один? Лучше уж понемножку, потихоньку, чтобы не так больно было. Я ведь как лучше хотела. Я всю жизнь так живу. Я после смерти вашего отца Рому одна поднимала. Тяжело было. Но я справилась. И сейчас справлюсь, если что.
— Если что, — повторила Анна. — Вы меня уже похоронили, Галина Петровна? Вы решили, что я точно не выкарабкаюсь? А вы знаете, что сказал мой онколог на последнем приеме? Что есть положительная динамика. Что анализы улучшились. Что я, возможно, выйду в ремиссию. Вы это знаете? Или вам все равно?
Свекровь на мгновение замешкалась.
— Врачи много чего говорят, — произнесла она тише. — Они обязаны обнадеживать. А я человек простой. Я жизнь видела. Я знаю, как бывает. У моей соседки по подъезду, тети Клавы, тоже был рак. Тоже говорили «положительная динамика». А через полгода все, не стало человека. Я не хочу, чтобы Колечка потом страдал. Лучше уж сейчас.
— Страдал сейчас, чтобы потом не страдать? — Анна покачала головой. — Вы это серьезно? Вы правда думаете, что ребенку лучше жить с мыслью, что его мама скоро умрет? Вы думаете, это его подготовит? Это его сломает. Он будет бояться. Он будет каждый день ждать. Он перестанет быть ребенком. И все из-за вашей «любви».
— А что ты предлагаешь? — Галина Петровна внезапно перешла в наступление. — Обманывать его? Говорить, что все хорошо, а потом раз — и нет мамы? Это, по-твоему, лучше?
— Я предлагаю не решать за нас, — ответила Анна. — Вы не мать ему. Вы бабушка. И вы не имеете права говорить такие вещи без нашего ведома. Вы не имеете права пугать ребенка. Вы не имеете права распоряжаться нашей семьей. Вы думаете, что помогаете, а на самом деле вы нас разрушаете.
Галина Петровна выпрямилась на табурете. Ее глаза сузились.
— Я разрушаю? — переспросила она с обидой. — Я? Да если бы не я, ты бы уже давно слегла! Я все на себе тащу! Я готовлю, убираю, за ребенком смотрю. Пока ты лежишь после своей химии, я пашу. А ты мне тут говоришь, что я разрушаю? Неблагодарная ты, Аня. Вот что я тебе скажу.
— Мам, перестань, — попытался вмешаться Роман.
— Нет, Рома, пусть говорит, — сказала Анна. — Пусть все скажет. Мы тут все по душам поговорим. В кои-то веки.
— А что говорить-то? — Галина Петровна развела руками. — Я добра желаю. Я внука люблю. И тебя, между прочим, тоже. Ты жена моего сына, мать моего внука. Я за тебя молюсь. Но я не могу закрывать глаза на реальность. Ты тяжело больна. Прогнозы, они такие. Никто не знает, что будет завтра. А я реалистка. Я хочу, чтобы Коля был готов.
— Чтобы он был готов к тому, что папа приведет «новую маму»? — спросила Анна. — Это вы тоже из реализма сказали? Или это ваши мечты?
Галина Петровна покраснела.
— Это я так, к слову пришлось. Мальчику нужна мать. Если, не дай Бог, тебя не станет, Рома один не справится. Ему нужна будет жена. Это жизнь. Это природа. Я ничего плохого не имела в виду.
— А вы уже присмотрели кого-то? — Анна горько усмехнулась. — Может, у вас на примете есть подходящая женщина? Здоровая, которая сможет бегать и в мяч играть?
— Аня, хватит, — сказал Роман. — Это уже перебор.
— Перебор? — Анна обернулась к мужу. — Ты сейчас серьезно? Твоя мать говорит нашему сыну, что я безнадежна, что ты скоро приведешь новую жену, а когда я задаю вопрос, это перебор? Отлично. Просто отлично. Я поняла.
Она замолчала. На кухне повисла тишина. Было слышно, как на плите тихо булькает чайник. За окном проехала машина. В комнате у Коли играла музыка из мультфильма. Анна стояла, прислонившись к дверному косяку, и чувствовала, как внутри все замерзает. Она смотрела на Романа, на то, как он отводит глаза, как он теребит край скатерти, как он хочет, чтобы этот разговор поскорее закончился. И она смотрела на Галину Петровну, которая сидела с видом оскорбленной добродетели, поджав губы и сложив руки на груди.
— Я хочу, чтобы вы отдали ключи, — сказала Анна тихо.
— Что? — Галина Петровна не поняла.
— Ключи от нашей квартиры. Отдайте их мне. Больше вы не будете приходить, когда вам вздумается. Вы не будете водить Колю в сад. Вы не будете готовить нам еду. Мы справимся сами.
— Да вы что! — свекровь всплеснула руками. — Рома, ты слышишь? Она меня выгоняет! Из дома моего сына! Родную мать!
— Это и мой дом тоже, — сказала Анна. — И я не выгоняю вас. Я просто прошу вернуть ключи. Вы можете приходить в гости. Когда мы вас пригласим. По выходным. По праздникам. Но не каждый день. И не тогда, когда захотите. И уж точно не для того, чтобы говорить Коле такие вещи.
— Рома! — Галина Петровна смотрела на сына. — Что ты молчишь? Скажи своей жене, что это немыслимо! Я столько для вас сделала, а она меня выставляет за дверь!
Роман поднял голову. Его лицо было измученным.
— Мам, может, правда, отдай ключи, — сказал он глухо. — На время. Пока все не успокоится.
— Что значит «на время»? — Галина Петровна встала. — Вы что, серьезно? Вы без меня не справитесь! Вы пропадете! Ты, Аня, после процедур лежишь пластом. Кто будет за ребенком смотреть? Кто будет готовить? Ты? Ты до магазина дойти не можешь без одышки!
— Я смогу, — ответила Анна. — Не в первый раз. До болезни я все успевала. Справлюсь и сейчас.
Галина Петровна смотрела на нее долгим взглядом, полным обиды и непонимания. Потом она резким движением открыла свою сумку, долго копалась в ней, звеня ключами, и наконец вытащила связку. Она сняла два ключа, положила их на стол.
— Вот, — сказала она. — Забирайте. Но потом не просите вернуться. Не прибежите. Я тоже гордая. Меня унижать не надо.
— Никто вас не унижает, — сказала Анна. — Я просто защищаю свою семью.
Галина Петровна усмехнулась.
— Защищаешь? От меня? Ну-ну. Посмотрим, как ты защитишь их от своих болезней.
Она развернулась и вышла из кухни. В прихожей она быстро оделась, нарочно громко хлопая дверцами шкафа, и вышла, не прощаясь. Хлопнула входная дверь. Стало тихо.
Анна села на табурет. Ноги держали ее с трудом. Роман смотрел на стол, на связку ключей, и молчал.
— Ну и чего ты добилась? — спросил он наконец. — Стало легче?
— Нет, — ответила Анна. — Не стало. Но это нужно было сделать.
— Зачем? — Роман поднял глаза. — Мы теперь без помощи остались. Ты сама подумай, как мы будем. Я на работе. Тебе надо отдыхать. Кто будет Колю в сад водить? Кто будет забирать? Кто будет ужин готовить? Ты?
— Я найду кого-нибудь, — сказала Анна. — Студентку, няню на несколько часов. Деньги у нас есть на это?
— Денег у нас в обрез, — буркнул Роман. — Ты забыла, сколько стоят твои лекарства?
— Я ничего не забыла. Но я лучше буду на всем экономить, чем позволять твоей матери говорить Коле, что я скоро умру.
Роман вздохнул.
— Она не со зла.
— Да хоть бы и со зла! — Анна повысила голос. — Какая разница? Важен результат. Результат — наш сын напуган. Я унижена перед всем детским садом. А ты сидишь и говоришь мне про деньги и про то, что она не со зла. Рома, ты меня слышишь вообще? Ты на чьей стороне?
— Я на стороне семьи, — ответил он. — Я хочу, чтобы всем было хорошо. И тебе, и маме, и Коле. Я не хочу скандалов. Я устал. Я прихожу домой и хочу тишины. Понимаешь? Просто тишины.
Анна посмотрела на него долгим взглядом. Он сидел перед ней, уставший, осунувшийся, и она вдруг поняла, что он никогда не будет на ее стороне. Не потому что он плохой. Не потому что он не любит ее. А потому что ему так удобнее. Ему нужна тишина. Ему нужен порядок. Ему нужно, чтобы все шло своим чередом, без потрясений. А ее болезнь уже была для него огромным потрясением, и он справлялся с ним как мог, просто закрывая глаза на все остальное. На слова матери. На ее, Анны, чувства. На все.
— Я поняла, — тихо сказала Анна. — Иди к Коле. Я ужин разогрею.
На следующий день Анна начала новую жизнь. Она проснулась в семь утра, хотя обычно позволяла себе поваляться до восьми, пока Роман собирался на работу. Теперь нужно было вставать раньше, чтобы приготовить завтрак, собрать Колю и отвести его в сад. Она сварила кашу, сделала бутерброды, налила чай. Руки дрожали, но она старалась не обращать на это внимания. После химиотерапии у нее часто дрожали руки, это было нормально. Она уже привыкла.
Коля вышел к завтраку сонный, в пижаме с мишками.
— А бабушка придет? — спросил он.
— Нет, солнышко, — ответила Анна. — Бабушка пока не будет приходить. Мы с тобой сами будем справляться. Ты же большой мальчик?
— Большой, — кивнул Коля. — А почему бабушка не придет? Она обиделась?
— Нет, просто так надо, — Анна погладила его по голове. — Ешь кашку.
После завтрака она одела сына, проверила, все ли положили в рюкзак, и повела его в сад. Дорога была скользкой, мартовский снег подтаял, а ночью снова замерз, превратившись в ледяную корку. Анна шла медленно, держа Колю за руку. Она очень боялась упасть, потому что после операции и лечения кости стали более хрупкими, и любой перелом мог обернуться долгими проблемами.
В раздевалке детского сада было тихо. Анна помогла Коле переобуться, повела его в группу. Воспитательница, молодая девушка по имени Светлана, встретила их приветливо.
— Здравствуйте, Анна, — сказала она. — А где Галина Петровна? Она обычно Колю приводит.
— Она больше не будет приводить, — спокойно ответила Анна. — Теперь я сама.
Светлана кивнула, но Анна заметила, как она переглянулась со своей коллегой. Вчерашняя история явно стала известна всем. Анна сделала вид, что ничего не заметила. Она поцеловала сына и ушла.
Дома она села за старенький ноутбук и начала искать помощницу. Она разместила объявление на нескольких сайтах, указав, что требуется студентка или женщина на несколько часов в день, чтобы забирать ребенка из сада, гулять с ним и иногда помогать по дому. Она указала скромную оплату и надеялась, что кто-нибудь откликнется. Денег действительно было мало. Роман получал среднюю зарплату, значительная часть которой уходила на лекарства, на специальное питание, на анализы. Анна уже давно не работала, оформив инвалидность, и пособие было небольшим. Но она была готова экономить на чем угодно, лишь бы не зависеть от Галины Петровны.
Через несколько дней ей позвонила девушка по имени Лена. Ей было двадцать два года, она училась в педагогическом институте и искала подработку. Они договорились встретиться. Лена пришла вечером, когда Анна уже забрала Колю из сада. Девушка оказалась невысокой, круглолицей, с копной рыжих волос и веселыми глазами. Коля сразу потянулся к ней, показал свои игрушки, начал что-то рассказывать.
— Я люблю детей, — улыбнулась Лена. — У меня младших братьев и сестер трое, так что я привыкла. Справлюсь.
Они договорились, что Лена будет приходить три раза в неделю, забирать Колю из сада, водить его на прогулку, иногда сидеть с ним вечером, если Анне нужно будет на процедуры. Плата была небольшой, но Лену она устраивала.
— Мне главное опыт и немного денег на карманные расходы, — сказала она.
Так в их жизни появился новый человек. Анна чувствовала облегчение, хотя и понимала, что теперь придется считать каждую копейку. Она пересмотрела семейный бюджет, ужаснулась тому, сколько уходило на всякие мелочи, и начала экономить. Она отказалась от доставки продуктов, стала ходить в магазин сама, выбирая акции и скидки. Она перестала покупать себе новые вещи, обходясь тем, что было в шкафу. Она отменила подписки на платные сервисы, перешла на более дешевые аналоги привычных продуктов. Это было непросто, но она справлялась.
Роман поначалу молчал. Он видел, что Анна делает, но не вмешивался. Он приходил с работы, ужинал и садился перед телевизором или уходил в спальню с телефоном. Иногда он тайком ездил к матери. Анна знала это, хотя он и не говорил. Однажды она нашла в его сумке контейнер с домашними котлетами, явно приготовленными Галиной Петровной.
— Это что? — спросила она, показывая контейнер.
Роман смутился.
— Да мама передала. Я заехал, проведать. Она же переживает.
— Я же просила, — тихо сказала Анна. — Я же просила не брать у нее ничего.
— А что плохого в котлетах? — вздохнул Роман. — Это еда, Ань. Не помощь, не деньги. Просто еда. Ты же понимаешь, что она все равно будет готовить. Это ее способ выражать любовь.
— Ее способ выражать любовь — это говорить нашему сыну, что я умру, — ответила Анна. — И котлеты этого не меняют.
— Ну хочешь, я не буду их брать, — сказал Роман. — Хотя это глупо.
— Не бери, — Анна поставила контейнер на стол. — Мы сами справляемся. У нас есть еда.
Роман пожал плечами и ушел в комнату. Анна осталась на кухне одна. Она открыла холодильник, посмотрела на полки. Там стояла кастрюля с супом, который она сварила вчера, немного гречки, пара сосисок, сыр. Все было скромно, но достаточно. Она могла готовить сама. Могла и будет.
Шли недели. Март сменился апрелем. Снег растаял, на газонах появилась первая зеленая травка, запели птицы. Анна продолжала лечение. Она ездила в онкологический центр раз в три недели, сдавала анализы, проходила осмотры. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами по имени Илья Сергеевич, каждый раз внимательно изучал результаты и говорил одно и то же.
— Динамика положительная. Продолжаем в том же духе.
Анна боялась верить. Она боялась радоваться раньше времени. Она помнила историю про тетю Клаву, соседку Галины Петровны. Но внутри нее все же теплилась надежда. Маленькая, робкая, но живая.
Однажды в конце апреля, когда она вернулась из больницы особенно уставшая, с головной болью и тошнотой, Роман встретил ее на пороге.
— Я поговорил с мамой, — сказал он. — Она хочет помириться. Она скучает по Коле. Может, разрешим ей приходить? Хотя бы иногда?
Анна сняла платок, который носила после того, как волосы поредели от химии, и устало опустилась на стул в прихожей.
— Нет, — сказала она.
— Но почему? — Роман нахмурился. — Прошло уже больше месяца. Она все поняла. Она не будет больше так говорить. Я с ней серьезно поговорил.
— Ты серьезно поговорил, — повторила Анна. — А что она тебе сказала? Что она поняла? Что именно она поняла?
Роман замялся.
— Она сказала, что была не права. Что погорячилась. Что она просто очень переживает за всех нас и хотела как лучше.
— Она сказала это тебе. А мне она ничего не сказала. Она не извинилась. Она не пришла и не сказала: «Аня, я была неправа, прости меня». Вместо этого она передает котлеты и ждет, что я сама приползу к ней мириться.
— Аня, это же моя мать, — Роман повысил голос. — Нельзя же так! Она старше, ей труднее. Ты думаешь, ей легко? Она одна живет. Она привыкла помогать, быть нужной. А ты ее выгнала. Ей больно.
— Мне тоже больно, — сказала Анна. — Мне тоже, Рома. Но я почему-то должна постоянно думать о ее чувствах, а о моих никто не думает. Ты не думаешь. Она не думает. Для вас я просто больная женщина, которую надо терпеть. Которая создает проблемы.
— Это неправда, — Роман покачал головой. — Ты передергиваешь.
— Я не передергиваю. Я просто вижу то, что есть. Ты не защитил меня. Когда твоя мать сказала Коле эти слова, ты не защитил меня. Ты даже сейчас не защищаешь. Ты пытаешься нас помирить, чтобы тебе было удобно. Чтобы все снова стало как раньше. Но как раньше уже не будет. Понимаешь? Не будет.
Роман молчал. Он смотрел на жену, и в его глазах Анна видела смесь усталости и раздражения. Он действительно не понимал. Он не понимал, почему она не может просто забыть. Почему она не может пойти навстречу его матери. Почему она так цепляется за эту запись, за эти слова, за эту обиду. Ведь все же уже успокоилось. Ведь мама же не со зла.
— Ладно, — сказал он наконец. — Поступай как знаешь. Но учти, я больше не буду посредником. Разбирайтесь сами.
Он развернулся и ушел в спальню. Анна осталась сидеть в прихожей. Ей было плохо. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу. Она посидела немного, потом с трудом поднялась и пошла на кухню выпить воды. Руки тряслись так, что стакан едва не выпал из пальцев. Она села за стол и закрыла глаза.
В тот вечер она долго не могла уснуть. Роман спал рядом, отвернувшись к стене. Анна лежала на спине и смотрела в потолок. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Еще год назад они были обычной семьей. Ссорились по мелочам, мирились, строили планы на лето. А потом пришел диагноз и все изменил. И она увидела людей такими, какие они есть. Галина Петровна, которая раньше казалась просто навязчивой свекровью, оказалась женщиной, готовой похоронить невестку ради спокойствия внука. Роман, который казался любящим мужем, оказался слабым человеком, не способным защитить свою жену. И даже она сама оказалась не такой, какой себя представляла. Она думала, что болезнь сломает ее. А болезнь, наоборот, сделала ее сильнее. Она научилась говорить «нет». Научилась отстаивать себя. Научилась жить, зная, что каждый день может быть последним.
Но вместе с этой силой пришло и одиночество. Огромное, холодное одиночество, которое заполняло комнату, когда Роман засыпал, отвернувшись к стене. Которое накатывало, когда она шла по улице, держа Колю за руку, и понимала, что из всех людей на свете только этот маленький мальчик любит ее по-настоящему. И это одиночество было, пожалуй, страшнее самой болезни.
В мае Анна снова поехала на обследование. Она сдала кровь, сделала снимки, прошла осмотр. Илья Сергеевич долго изучал результаты, хмурился, что-то записывал в карту. Анна сидела перед ним, сцепив руки в замок, и старалась не выдавать волнения.
— Анна, — сказал он наконец. — У меня для вас новости.
Она замерла.
— Хорошие новости. Мы видим значительное улучшение. Опухоль уменьшилась. Метастазов нет. По всем показателям вы выходите в ремиссию.
Она не поверила своим ушам. Слезы навернулись на глаза.
— Это правда? — прошептала она.
— Правда, — улыбнулся Илья Сергеевич. — Но расслабляться рано. Нам нужно будет продолжать терапию еще какое-то время, наблюдаться, сдавать анализы. Но динамика очень положительная. Если все пойдет так и дальше, мы сможем говорить о длительной ремиссии.
Анна вышла из кабинета на ватных ногах. Она села на скамейку в коридоре и заплакала. Она плакала и смеялась одновременно, не обращая внимания на других пациентов, которые проходили мимо. Ремиссия. Это слово звучало как музыка. Как приговор, только наоборот. Она будет жить. Она увидит, как Коля пойдет в первый класс. Она будет рядом с ним. Она справилась.
Она позвонила Роману.
— Рома, у меня хорошие новости. Врач сказал, что я выхожу в ремиссию. Понимаешь? Ремиссия!
В трубке повисла пауза.
— Это правда? — спросил Роман. Его голос звучал удивленно. — Это точно?
— Точно! Илья Сергеевич сказал, что опухоль уменьшилась, метастазов нет. Я буду жить, Рома!
— Это замечательно, — сказал он. — Просто замечательно. Я очень рад. Слушай, я сейчас на совещании. Давай вечером поговорим, хорошо? Отметим.
— Да, конечно, — ответила Анна. — Вечером.
Она положила трубку и продолжала сидеть на скамейке. Рядом проходили люди, кто-то катил капельницу, кто-то вел под руку бледную женщину в платке. Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри нее борются два чувства. Огромная радость от новости и странная, непонятная пустота. Она только что сказала мужу, что ее жизнь спасена. А он ответил: «Я на совещании, давай вечером поговорим». Он не закричал от радости. Он не сказал: «Я сейчас приеду». Он не заплакал от счастья. Он просто принял информацию к сведению, как будто она сказала ему, что купила новую сковородку.
Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нельзя было так думать. Роман работал, у него были свои проблемы. Он просто не мог сразу отреагировать так, как она ожидала. Вечером все будет по-другому. Вечером они отметят. Она купит торт. Или приготовит что-то вкусное. Они посидят вместе, втроем, и порадуются.
Она поехала домой. По дороге зашла в супермаркет «Уголок», купила продукты, небольшой тортик, бутылку безалкогольного шампанского. Дома она убралась, приготовила ужин, накрыла на стол. Коля, вернувшись из сада с Леной, радостно бегал по квартире.
— У нас праздник, Колюш, — сказала Анна. — Мама поправляется.
— Ты больше не будешь болеть? — спросил мальчик.
— Буду, но меньше. И я обязательно выздоровлю, — она обняла сына.
Вечером пришел Роман. Он выглядел уставшим. Повесил куртку, прошел на кухню, увидел накрытый стол.
— Ого, — сказал он. — А что за праздник?
— Я же тебе звонила, — Анна улыбнулась. — У меня ремиссия. Врач подтвердил.
— А, точно, — Роман потер лоб. — Я как-то замотался на работе, из головы вылетело. Извини. Ну, это же здорово! Я очень рад.
Он подошел, поцеловал ее в щеку, сел за стол. Они поужинали. Коля съел кусок торта и убежал смотреть мультики. Анна и Роман остались вдвоем.
— Это же надо, — сказал Роман, помешивая чай в кружке. — Ремиссия. А я уже и не надеялся.
— В каком смысле не надеялся? — спросила Анна.
— Ну, в прямом, — он пожал плечами. — Болезнь тяжелая. Врачи ничего не гарантировали. Я старался не думать о плохом, но, сама понимаешь, всякое в голову лезло.
Анна смотрела на него. Он говорил спокойно, рассудительно, и в его голосе не было той радости, которую она ожидала. Он говорил так, будто обсуждал погоду. Она вдруг подумала, что Галина Петровна была не так уж и неправа в своей оценке его реакции. Он действительно уже смирился с мыслью, что жены может не стать. Он уже принял это. И теперь, когда выяснилось, что она будет жить, он просто перестраивал картинку в голове. Аккуратно, без лишних эмоций.
— Рома, — сказала она. — Ты рад? По-настоящему рад?
Он поднял на нее глаза.
— Конечно, рад. Ты чего? Я же сказал.
— Ты сказал, но я не слышу радости. Я слышу, что ты принял информацию. Как на работе. Как будто тебе отчет принесли.
Роман отодвинул кружку.
— Ань, я устал. У меня сегодня был тяжелый день. Я рад. Правда рад. Просто я за эти полтора года так намотался, что у меня уже нет сил на бурные эмоции. Понимаешь? Я жил с мыслью, что ты можешь уйти. Каждый день. И сейчас, когда ты говоришь, что все будет хорошо, я должен прыгать до потолка? Но я не могу. У меня просто нет на это ресурса.
Анна слушала его и понимала. Но от этого понимания не становилось легче. Он был честен с ней. Возможно, впервые за долгое время. Он действительно устал. Он действительно вымотался. Но в этой честности было что-то горькое. Что-то, что лишало ее иллюзий.
— Ты уже смирился, да? — спросила она тихо. — С тем, что я могу уйти. Смирился и принял это.
— Я не знаю, — ответил он. — Может быть. Я не хотел об этом думать, но мама постоянно говорила, что надо быть готовым. И я, наверное, готовился. Как-то внутри себя.
— Мама говорила, — повторила Анна. — Значит, ты тоже слушал ее. Ты тоже думал, что я безнадежна.
— Я так не думал! — Роман повысил голос. — Но я реалист. Я видел, что тебе плохо. Видел, как ты мучаешься после химии. Я не верил, что ты обязательно умрешь. Но я допускал такую возможность. И готовился к ней. Это плохо?
— Это по-человечески, — сказала Анна. — Но это не то, что я хотела бы слышать от мужа. Я прошла через ад, Рома. Я боролась. Я каждый день вставала и шла вперед, потому что знала, что у меня есть ты и Коля. А ты все это время готовился к тому, что меня не станет.
— А что мне было делать? — он встал из-за стола. — Что?! Я не знал, чем все кончится. Я должен был думать о будущем. О Коле. Если бы ты не выкарабкалась, что было бы с нами? Я должен был об этом думать!
— Думать о будущем — это нормально, — Анна тоже встала. — Но есть разница между тем, чтобы думать и чтобы смириться. Ты смирился. И твоя мать смирилась. Вы уже меня похоронили. И теперь, когда я жива, вы просто возвращаете меня обратно в вашу картину мира. Как вещь, которую передвинули с одной полки на другую.
Роман стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Я не знаю, что ты хочешь услышать, — сказал он. — Я рад. Я очень рад. Но я не могу изменить то, что я чувствовал. Я не могу притворяться, что я все это время верил в чудо. Я просто жил. И продолжал жить.
Анна смотрела на него и понимала, что этот разговор ничего не изменит. Он сказал все, что мог. Она услышала все, что должна была услышать. И теперь им предстояло как-то жить дальше. С этим знанием.
— Ладно, — сказала она. — Я поняла.
Она убрала со стола, вымыла посуду, вытерла руки полотенцем. Коля уже спал в своей комнате, Роман ушел в спальню. Анна еще долго сидела на кухне, глядя в темное окно. Она думала о том, что ремиссия — это не только медицинский термин. Это еще и слово, означающее временное затишье. Временное. Потому что никто не знает, что будет дальше. Но одно она знала точно. Она выжила. Она справилась. И она будет жить. Даже если рядом с ней не будет того, кто действительно верил в нее.
Лето прошло спокойно. Анна продолжала терапию, но уже в более щадящем режиме. Она набрала немного веса, перестала так сильно уставать, даже начала делать зарядку по утрам. Волосы стали отрастать заново, и она с радостью сняла платок, обнаружив на голове короткий светлый ежик. Коля смеялся и говорил, что мама похожа на одуванчик. Лена продолжала помогать с ребенком, они с Анной почти подружились. Девушка оказалась ответственной и доброй, она часто оставалась на ужин, рассказывала о своей учебе, о планах на будущее.
С Галиной Петровной Анна не виделась. Свекровь иногда звонила Роману, о чем-то они говорили, но Анна не вникала. Пару раз она замечала, что муж возвращается домой с пакетами, в которых угадывались контуры знакомых контейнеров, но ничего не говорила. Она просто выбрасывала содержимое в мусорное ведро, не открывая. Роман сначала возмущался, потом махнул рукой. Он, кажется, тоже устал от этого противостояния и предпочел занять позицию стороннего наблюдателя.
К осени Коля пошел в подготовительную группу. Он стал серьезнее, меньше играл в игрушки, больше интересовался буквами и цифрами. Анна записала его в кружок рисования, и мальчик с удовольствием ходил туда два раза в неделю. Лена помогала с тем, чтобы отводить его на занятия и забирать. Анна же постепенно возвращалась к нормальной жизни. Она даже задумалась о том, чтобы найти удаленную работу, но пока откладывала, опасаясь переутомления.
Их жизнь с Романом стала тихой. Они больше не ссорились. Они разговаривали о бытовых вещах, о планах на выходные, о том, что нужно купить домой. Они вместе ужинали, иногда смотрели фильмы по вечерам. Но той близости, что была раньше, уже не было. Они спали в одной постели, но Анна часто просыпалась ночью и чувствовала, что Роман лежит на самом краю, отвернувшись, словно стараясь занимать как можно меньше места в их общей жизни. Она не пыталась его вернуть. Она не знала, как это сделать. И, если честно, не была уверена, хочет ли.
Однажды в октябре, когда листья уже облетели и по утрам лужи покрывались корочкой льда, Анна встретила Галину Петровну на улице. Это произошло случайно. Анна вышла из булочной и почти столкнулась со свекровью на пороге. Галина Петровна изменилась. Она похудела, под глазами залегли темные круги, лицо стало более морщинистым. Она была одета в то же старое пальто и пуховый платок, в руках держала сумку с продуктами.
Они замерли друг напротив друга.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказала Анна первой.
— Здравствуй, Аня, — ответила свекровь. — Ты хорошо выглядишь. Поправилась.
— Да, есть немного, — кивнула Анна. — Ремиссия.
— Я знаю, — Галина Петровна поджала губы. — Рома рассказывал. Я рада за тебя.
Повисла пауза. Они стояли на пороге булочной, мимо проходили люди, кто-то задел Анну сумкой.
— Как Колечка? — спросила свекровь.
— Хорошо. В подготовительную группу ходит. Рисованием занимается. Скучает по вам иногда, наверное.
Галина Петровна вздохнула.
— Я по нему очень скучаю. Очень. Ты не представляешь.
— Представляю, — ответила Анна.
Они помолчали. Анна видела, что свекровь хочет что-то сказать, но не решается.
— Аня, — наконец произнесла Галина Петровна. — Я понимаю, что была неправа. Я не должна была так говорить Коле. Я погорячилась. Ты можешь мне не верить, но я действительно хотела как лучше. Я испугалась. Я сама боялась. И я пыталась защитить внука. Неуклюже, глупо, но пыталась.
Анна слушала. Впервые за долгое время свекровь говорила с ней без своей обычной назидательности.
— Я вас понимаю, Галина Петровна, — сказала она. — Правда. Но я не могу забыть. Не могу сделать вид, что ничего не было.
— Я и не прошу забыть, — свекровь покачала головой. — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я сожалею. И если ты когда-нибудь позволишь мне снова видеться с Колей, я буду очень благодарна. Я больше никогда не скажу ему ничего подобного. Клянусь.
Анна посмотрела на нее. Перед ней стояла пожилая уставшая женщина, которая потеряла связь с внуком из-за собственных слов. И хотя обида все еще жила внутри, гнева уже не было. Была только грусть.
— Я подумаю, — сказала Анна. — Я правда подумаю. Но пока давайте оставим все как есть.
Галина Петровна кивнула.
— Спасибо и на этом.
Она повернулась и пошла в булочную. Анна проводила ее взглядом и направилась домой.
Вечером она рассказала о встрече Роману. Он оживился.
— Она извинилась? Это же прогресс! Может, правда, разрешим ей видеться с Колей? Хотя бы раз в неделю, под нашим присмотром.
— Я не готова, — ответила Анна. — Не сейчас. Может быть, позже.
Роман снова поник.
— Ты тянешь, Аня. Сколько можно? Полгода прошло. Она уже все осознала. Что тебе еще нужно?
— Мне нужно время, — сказала Анна. — И тебе придется его мне дать.
Роман ничего не ответил. Он ушел в комнату и включил телевизор. Анна осталась на кухне. Она смотрела на свои руки, которые больше не дрожали. На чистые, без следов капельниц, вены. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Она победила болезнь. Она вернулась к нормальному существованию. Но ее семья так и не стала прежней. Может быть, потому что она сама уже не была прежней. Она стала другой. Более жесткой? Более замкнутой? Более одинокой? Она не знала.
Шли дни. Приближался Новый год. Анна купила искусственную елку, потому что живую было ставить некому, а Роман вечно был занят. Они с Колей нарядили ее вместе, развесили гирлянды, вырезали снежинки из бумаги. Коля был счастлив. Он писал письмо Деду Морозу и просил, чтобы мама никогда больше не болела. Анна, прочитав это, заплакала, но быстро вытерла слезы, чтобы сын не заметил.
Тридцать первого декабря они сидели за столом втроем. Анна приготовила праздничный ужин, открыли безалкогольное шампанское, проводили старый год. Коля ждал подарков, смотрел на часы. Роман был оживленнее обычного, шутил, рассказывал про работу. Анна смотрела на него и видела того мужчину, которого когда-то полюбила. Но это видение было мимолетным. Стоило ему замолчать и уткнуться в тарелку, как перед ней снова оказывался тот самый уставший человек, который когда-то не смог защитить ее.
После полуночи Коля уснул прямо на диване, сжимая в руках игрушечного робота. Анна отнесла его в кровать, укрыла одеялом, поцеловала в лоб. Потом вернулась на кухню. Роман стоял у окна и смотрел на фейерверки.
— С Новым годом, — сказал он, не оборачиваясь.
— С Новым годом, — ответила Анна.
Она подошла и встала рядом. За окном гремели салюты, люди кричали, смеялись. Кто-то запустил петарду, и эхо разнеслось по двору.
— Ань, — сказал Роман. — Как ты думаешь, у нас все будет хорошо?
Она помолчала.
— Не знаю, — ответила она. — Я хочу, чтобы было хорошо. Но я не знаю.
Он повернулся к ней.
— Ты все еще злишься?
— Я не злюсь, — сказала Анна. — Я просто больше не жду. Раньше я ждала, что ты меня защитишь. Что ты поймешь. Что ты будешь на моей стороне. А теперь я ничего не жду. Я просто живу.
— Это плохо?
— Не знаю, — повторила она. — Наверное, нет. Просто так получилось.
Роман хотел что-то сказать, но передумал. Он снова отвернулся к окну. Анна постояла еще немного и пошла в спальню. Она легла в кровать, накрылась одеялом и закрыла глаза. В ушах еще звенели отголоски салютов. Она думала о том, что жизнь продолжается. Что впереди еще много дней, недель, месяцев. Что она будет жить, растить сына, ходить в магазин, готовить ужины, улыбаться, встречаться с людьми. Но внутри нее теперь всегда будет жить это странное чувство. Чувство, что она одна. Даже когда рядом кто-то есть. Даже когда все хорошо.
Утром первого января они позавтракали, и Роман сказал, что поедет проведать мать. Анна не возражала. Он оделся и ушел. Коля играл в своей комнате с новыми игрушками. Анна сидела на кухне, пила чай и смотрела, как за окном идет снег. Крупные хлопья падали на подоконник, на ветки деревьев, на припаркованные машины. Все было белым и чистым.
Она думала о том, что Галина Петровна, наверное, ждет сына, накрыла на стол, достала свои фирменные соленья. Она будет расспрашивать, как прошел праздник, что подарили Коле, как у них дела. Роман будет отвечать, есть, пить чай, а потом вернется домой. И все будет как всегда.
Анна встала, подошла к мойке и начала мыть посуду. Руки ее двигались привычно, споро. Она вымыла чашки, тарелки, столовые приборы, протерла стол, сложила остатки еды в контейнеры. В доме было чисто, тепло и тихо. Только слышно было, как в комнате Коля разговаривает со своими игрушками.
Вечером Роман вернулся. Он был спокоен, разделся, прошел на кухню.
— Как мама? — спросила Анна.
— Нормально, — ответил он. — Передавала тебе привет. И Коле.
— Спасибо, — сказала она.
Они поужинали. Поговорили о планах на каникулы, о том, куда можно сводить Колю, пока садик не работает. Роман предложил съездить в парк аттракционов, Анна согласилась. Они обсудили, в какой день лучше поехать, сколько денег взять с собой, что надеть по погоде. Разговор был деловым, конкретным, удобным.
Потом Роман ушел смотреть телевизор, а Анна уложила Колю спать. Она сидела у его кровати, гладила его по голове и слушала, как он тихо сопит во сне. Ей было спокойно. И от этого спокойствия ей было грустно.
На следующий день они поехали в парк. Коля катался на каруселях, ел сладкую вату, смеялся. Анна и Роман стояли рядом, смотрели на него, обменивались короткими фразами. Со стороны они выглядели как обычная семья. Счастливая семья, в которой все хорошо.
Анна поймала себя на мысли, что она играет роль. Она улыбалась, когда нужно было улыбаться. Говорила, когда нужно было говорить. Но внутри была тишина. Она думала о том, что это и есть ее новая жизнь. Жизнь, в которой она выжила. Жизнь, в которой она все сделала правильно. Но жизнь, в которой она потеряла что-то очень важное. Что-то, что уже не вернуть.
Она смотрела на Романа, который фотографировал Колю на телефон, и думала о том, что они теперь как два пассажира в одном купе. Едут в одну сторону, но каждый сам по себе. Иногда переговариваются о погоде, иногда предлагают друг другу чай. Но каждый думает о своем. И каждый выйдет на своей станции.
Вечером, когда Коля уснул, они сидели на кухне и молчали. Анна листала журнал, Роман что-то читал в телефоне. На плите тихо кипел чайник. За окном снова шел снег.
— Ань, — сказал вдруг Роман. — А ты счастлива?
Она подняла глаза от журнала.
— Я жива, — ответила она. — Это главное.
— Это не ответ, — сказал он.
— Я счастлива, что жива, — сказала она. — Что Коля здоров. Что все идет своим чередом. А большего мне и не надо.
Роман помолчал.
— А я? Я тебе нужен?
Анна отложила журнал.
— Ты мой муж, — сказала она. — Мы семья. Конечно, нужен.
— Но ты меня не простила, — сказал он.
— Я простила, — ответила она. — Просто я не забыла. И никогда не забуду. Ты можешь с этим жить?
Роман долго смотрел на нее. Потом кивнул.
— Наверное, да.
— Вот и живи, — сказала Анна.
Она встала, налила себе еще чаю и села обратно. Разговор был окончен.
За окном падал снег. Тихий, спокойный, укрывающий все вокруг белым одеялом. В доме было тепло. В комнате спал Коля. В спальне ждала заправленная кровать. На кухне сидели двое людей, которые когда-то были близки. Они пили чай и молчали. И в этом молчании было все, что они могли сказать друг другу.
Анна смотрела, как снежинки кружатся в свете уличного фонаря. Она думала о том, что завтра будет новый день. Что нужно будет готовить завтрак, отводить Колю в сад, идти в магазин, заниматься домашними делами. Что жизнь продолжается. Что она будет жить. И что это, наверное, и есть счастье. То счастье, которое у нее осталось.