Эта статья не про «успешных учёных». Это про людей. Про работу в подвале с мышами, про ночные смены с пробирками и про то, что иногда самое важное на земле происходит там, где никто не смотрит.
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ОТДАЛА МИЛЛИОНЫ, ЧТОБЫ СПАСТИ МИЛЛИАРДЫ
Розалин Сасмен Ялоу. 19 июля 1921 года, Бронкс, Нью-Йорк.
Если вы росли в Советском Союзе и помните, как в очереди в поликлинике ждали результатов на гормоны по нескольку недель — это не потому что медицина была плохой. Это потому что метод Ялоу в СССР пришёл с опозданием. А в самой Америке его внедряли осторожно: слишком простым казался, слишком дешёвым. Большой фармацевтике такое не нравится.
Отец Розалин паковал меха на складе. Мать вела дом. Денег хватало впритык, зато в семье была традиция: читать. Розалин читала всё подряд — учебники по математике, физике, химии. В школе учительница сказала без обиняков: «Физика — это не для девочек. Выбери что-нибудь подходящее». Розалин кивнула и записалась на физику.
В Университете Иллинойса она оказалась единственной женщиной среди четырёхсот студентов-инженеров. Когда ей предложили первую работу после диплома, должность называлась «секретарь-лаборант». Она отказалась и нашла место физика-ядерщика.
Потом — война. Во время Второй мировой мужчин забрали в армию, военные госпитали стали брать женщин на научные должности — просто потому что больше некого было.
В этом госпитале она познакомилась с Соломоном Берсоном — терапевтом с математическим складом ума. Лаборатория располагалась в полуподвале: ржавые трубы, сырость, мыши по углам.
Вместе они придумали радиоиммуноанализ — метод, позволяющий засечь в капле крови ничтожно малое количество любого вещества. До этого анализы на гормоны были грубыми, как ковш экскаватора. Метод Ялоу — это микроскальпель.
В 1960 году они с Берсоном доказали: у людей с диабетом 2 типа инсулина в крови не меньше, а больше нормы. Клетки просто перестают его слышать. До этого считалось: диабет — всегда нехватка инсулина. Оказалось, механизмов болезни как минимум два. Именно это открытие легло в основу современного лечения — тех таблеток и инъекций, которые сегодня позволяют диабетикам жить полноценно.
Когда Розалин поняла, как важен её метод, — она отказалась его патентовать. Намеренно. Ей предлагали большие деньги. Она сказала: «Нет. Пусть любая лаборатория в мире пользуется бесплатно». Потеряла миллионы. Зато сегодня анализ на гормоны доступен в любой районной больнице — в России, в Африке, в Латинской Америке.
Когда в 1972 году Берсон умер от сердечного приступа, Ялоу переименовала лабораторию в его честь — Лаборатория Соломона Берсона. Единственный случай в истории, когда нобелевский лауреат назвал своё рабочее место именем соавтора, который не дожил до премии.
Нобелевскую премию по физиологии и медицине ей дали в 1977 году. Через 17 лет после открытия. Одна. Четвёртая женщина в истории в этой номинации. В Стокгольме она сказала тихо и чётко: «Мы всё ещё живём в мире, где женщина сомневается: можно ли одновременно любить детей и делать науку. Можно. Я доказала».
У Розалин было двое детей. При подъёме в пять утра и лаборатории до восьми вечера — она ни разу не пропустила семейный ужин в шесть часов. Никогда не брала работу домой. Говорила: «Наука не должна калечить жизнь. Иначе — зачем».
ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. ОДНА НОЧЬ В ПАРИЖЕ, КОТОРАЯ ИЗМЕНИЛА МИР
Франсуаза Барре-Синусси. 30 июля 1947 года, Париж.
Нобелевскую премию 2008 года разделили двое — Барре-Синусси и Монтанье. Но когда Монтанье вышел к журналистам, он сказал: «Это была моя идея. Она выполняла технические задачи». Франсуаза услышала. Промолчала.
Только в 2017 году, в книге воспоминаний, написала без злобы, но очень точно: «Я выделила этот вирус своими руками. Он предлагал гипотезы. А кто их проверял в три часа ночи? Я. Моя аспирантка. И пробирки на центрифуге».
В те же годы, когда она изолировала вирус в лаборатории, она ходила в хосписы для больных СПИДом. Добровольно. Просто сидела рядом с умирающими, держала за руку. Молодые парни по 25-30 лет, которых боялись трогать даже родственники. Она не боялась.
В 1986 году — ей было 38 лет — она организовала в Париже Международную конференцию по СПИДу, когда об этой болезни боялись говорить вслух. Потом возглавила собственную лабораторию в том же Пастеровском институте, искала пути к вакцине. Часть Нобелевской премии отдала в фонды помощи больным в Африке. Ездила в Камбоджу, Руанду, Мьянму — обучать местных врачей. Без протокола. Без охраны.
Детей у неё нет. Говорит об этом спокойно: «Мои аспиранты — моя семья. Мои пациенты — мои дети. У меня их было очень много».
Сегодня ей 77 лет. Живёт в Париже в скромной квартире. Вяжет на спицах. И при каждой встрече со студентками повторяет: «Вас будут игнорировать. Потому что вы женщины. Не останавливайтесь. Вирусу всё равно, кто его поймал».
ЦИФРА, КОТОРАЯ НЕ ОТПУСКАЕТ
За 125 лет существования Нобелевской премии женщины получили её меньше 70 раз. Мужчины — больше 900. Это не потому что женщины хуже думают. Это потому что система думала за них — и решала, чьи мысли считать важными.
Была ещё одна. Герти Тереза Кори — биохимик, первая женщина-нобелевский лауреат по физиологии и медицине вообще, 1947 год. Работала в одной лаборатории с мужем, делала ту же науку, получала 10% от его зарплаты. Десять процентов. Когда ей наконец дали профессорское звание — в тот же год диагностировали рак костного мозга. Она продолжила работать. Умерла за рабочим столом, по сути. Её именем назван метаболический цикл, который изучают в каждом медицинском университете мира. Многие ли знают её имя?
ВЫ ЗНАЕТЕ ТАКИХ ЛЮДЕЙ?
В СССР была женщина, которая создала первый советский пенициллин. Её называли «русской мадам Кюри». Она спасла в годы войны тысячи солдат от заражения крови. Нобелевскую премию ей не дали. Говорят, была «слишком независимой» и «слишком неудобной». Напишите в комментариях — вы помните её имя? Не подсказываю. Хочу знать, сколько человек помнит.
Если после этого текста вы вспомнили кого-то из своей жизни — учительницу, врача, мать, подругу — кто тоже сделал что-то важное и не получил за это ни слова благодарности — напишите. Мне правда интересно.
Если статья задела — поставьте лайк. Для меня это сигнал: писать дальше про таких людей. Про тех, кого история записала мелким шрифтом. Их много. И каждый заслуживает отдельного текста.