Глава четвёртая
Третий сын, Михаил, родился в тот год, когда в Поручках впервые провели электричество. Может, поэтому он и вышел весь из света, а не из тьмы болотной. Пока старшие братья — Иван с Петром — ладили с техникой да рыбацкими снастями, Мишка с малых лет тянулся к чему-то воздушному, нездешнему.
Он читал запоем. В избе у Степаниды, где отродясь водились только учебники да колхозные ведомости, вдруг появились томики Есенина, Блока, а потом и вовсе — какой-то замусоленный сборник Высоцкого, привезённый автолавкой из райцентра. Мишка знал их наизусть. Мог читать часами, стоя на крыльце, глядя в закатное небо над болотами. Голос у него был глухой, но проникновенный, с хрипотцой.
К пятнадцати годам он освоил гитару — старенькую, с прорванным верхним деком, найденную на чердаке сельского клуба. А потом и гармошку. Пальцы у него были длинные, тонкие, не мужицкие — материны пальцы, которые умели и доить, и винтовку собирать. На гармошке он играл так, что бабы в деревне плакали. Особенно когда выводил «Ой, то не вечер» или «Течёт река Волга». Степанида слушала из-за печи и не знала — радоваться ей или печалиться.
— Что мы с тобой вырастили, Коля? — спросила она однажды мужа. — Где у него наши корни? Я — бригадир, ты — мастер на все руки, а он... артист.
Николай пожал плечами:
— Артист — тоже дело. Вон, по телевизору показывают. Может, и у нас свой будет.
Степанида только рукой махнула.
Михаил ходил в самодеятельность в сельский клуб, что в центре усадьбы. Там ставили спектакли, пели частушки, читали стихи. Он был главной звездой — играл Хлестакова в «Ревизоре», читал монологи с эстрады, аккомпанировал на гармошке плясуньям. Мечтал поступить в театральное, но Степанида и слышать не хотела:
— Родных кормить надо, Миша. Театр — это для бездетных. А ты мужик, тебе хозяйство, семья.
Михаил не спорил. Он вообще был тихим, в отличие от братьев. Соглашался, кивал, а вечерами всё равно уходил в клуб, репетировал до полуночи, писал стихи в толстую тетрадь в клетку.
А потом в Поручках появилась Она.
Элеонора приехала в деревню по распределению — учительницей начальных классов. Местные бабы сразу зашептались: красавица невиданная, волосы рыжие, как лисий хвост, глаза зелёные, фигура точёная. В деревне таких не видели. Только вот беда — пила. Не каждый день, но когда запивала — не остановить. Говорили, муж у неё был, да бросил, как узнал про характер. Так и приехала одна, с котомкой и чемоданом, где, кроме белья, лежали томики Цветаевой и Ахматовой.
Михаил влюбился с первого взгляда. Увидел на крыльце школы — она стояла, поправляла шаль на плечах, ветер трепал рыжие волосы. Он подошёл, хотел сказать что-то умное, а выдохнул:
— Можно я вам стихи почитаю?
Элеонора глянула насмешливо, но кивнула. И он читал ей до вечера — свои и чужие. Она слушала, пила из фляжки что-то горькое, курила папиросу за папиросой. А на закате вдруг сказала:
— Знаешь, мальчик, я ведь тоже актриса. В провинции играла. А сюда сослали, как в ссылку. За пьянство и скандалы.
Михаил не испугался. Он взял её за руку и сказал:
— Я вас вылечу.
Степанида узнала обо всём от соседок. Пришла в ярость:
— Сынок, ты с ума сошёл! Она же пьёт! У неё муж есть! Ты позоришь меня на всю деревню!
— Мам, я её люблю, — тихо ответил Михаил. — Она красивее всех на свете. И она... понимает меня. Про стихи, про театр. Никто не понимал, кроме неё.
Степанида плюнула с досады, но смолчала. Ждала, что само пройдёт.
Но не прошло. А случилось то, что Поручки не забыли до сих пор.
Был летний день, жаркий, душный. В деревню приехало выездное бригадное собрание. В старую начальную школу В президиум сели: председатель колхоза Игнат Степанович, главный животновод Кузьма Петрович, бухгалтерша Мария Ивановна и председатель парткома Трофим Ильич. Народу набилось — не протолкнуться. Степанида сидела в первом ряду, строгая, поджатая. Рядом — Николай.
Обсуждали план надоев, ремонт фермы, заготовку сена. Как вдруг дверь распахнулась.
Вошла Элеонора.
Было видно — не в себе. Пьяна, но держалась гордо. Палантин с плеч сполз на пол, открывая голые плечи. Распущенные рыжие волосы падали до пояса, как огненный водопад. Тишина стала такой, что слышно было, как муха бьётся о стекло.
Элеонора шагнула к президиуму. Глаза горели. Губы дрожали. И вдруг — крик. Такой пронзительный, что у мужиков зазвенело в ушах.
— Я ведь актриса! — закричала она, раскинув руки. — Актриса! Я здесь, в вашей болотной глухомани, пропадаю! А мне на сцену Большого театра! Понимаете?! Мне — туда! Не в этот хлев, где коров доят и планы обсуждают! Я — трагедия! Я — Элеонора!
Она упала на колени перед президиумом, зарыдала. Рыжие волосы закрыли всё лицо. Степанида вскочила, хотела подойти, вывести её, успокоить. Но Михаил опередил. Он выбежал из зала — видно, ждал за дверью — подхватил её, прижал к себе.
— Тише, тише, — шептал он. — Я здесь. Я с тобой. Пойдём, Элеонора. Пойдём домой.
Она взглянула на него — и вдруг затихла, как ребёнок. Уткнулась лицом в его плечо и заплакала уже тихо, беззвучно. Михаил поднял палантин укутал её и вывел на улицу.
Собрание продолжилось, но уже никто не слушал. Все переглядывались, качали головами. Председатель хмыкнул и махнул рукой: «Горе-то какое. Талант, а пьёт».
А Степанида сидела как громом поражённая. Внутри у неё боролись два чувства: стыд за сельскую самодеятельность, позор на всю округу — и вдруг, странное, тёплое: жалость к этой несчастной актрисе, которая закричала о своём таланте в полном зале людей, где пахло махоркой и свежим сеном.
Вечером Михаил пришёл к матери. Сел напротив, положил руки на стол — такие же длинные, тонкие, как у неё
— Мам, — сказал он, — я уезжаю. С Элеонорой. Она оставит мужа, я устроюсь на работу. Мы поедем к ней на родину — под Москву, там её мать живёт. Она обещала бросить пить. Ради меня. И я ей верю.
Степанида смотрела на сына. В его глазах стояла такая решимость, какую она видела у Ивана, когда он говорил " я сам" . И поняла — не переубедить.
— Давай, — сказала она устало. — Иди. Только пиши.
Михаил обнял мать и ушёл.
Он уехал через три дня. Элеонора — трезвая, тихая, в простом платье — стояла на перроне районного вокзала, держала его за руку и смотрела вдаль. Степанида не провожала — не могла. Стояла на крыльце, глядя на пустую дорогу, и слышала, как в доме напротив, у Пашки, плачет ребёнок.
— Ну и ладно, — сказала она ветру. — Пусть летит. Моя птица.
Прошло время. Элеонора действительно бросила пить. Михаил устроился на завод, потом выучился на электрика. Жили они в подмосковном городке, в хрущёвке, в комнате с окнами на железную дорогу. У них родилась двойня — мальчик и девочка. Элеонора работала воспитателем в детском саду, дети её обожали. Она больше никогда не кричала о Большом театре, но вечерами, когда засыпали малыши, она доставала старую тетрадь Михаила с его стихами и читала их вслух. А он аккомпанировал на гармошке — тихо, чтобы не разбудить детей и соседей. Счастье у них было тихое, без пафоса. Настоящее.
Степанида узнала об этом из писем. Сначала писал Михаил, потом — и Элеонора. В письмах она называла её не «мама», а «Степанида Кузьминична», но писала так тепло, что нежность чувствовалась за каждой строчкой.
Однажды осенью, когда в Поручках уже прошёл дождь и зажглись первые морозы, Степанида села за стол и написала им письмо:
«Здравствуйте, мои дорогие — Михаил и Элеонора!
Спасибо вам за письма, за фотографии. Дети у вас ладные, красивые, особенно девочка — вся в мать, рыжая. Я смотрю на карточку и не налюбуюсь.
Миша, помню, как ты в клубе играл, как стихи читал. Я тогда боялась за тебя, думала — артист, ненадёжный человек. А ты оказался надёжнее всех. И жену спас. И себя. Знаешь, я в тот день, на собрании, когда она вышла... я сначала испугалась, стыдно было. А потом подумала: ведь это же талант. В каждой душе талант есть. Только глухомань наша его давит. Элеонора не кричала от злости — от боли. Я теперь понимаю. И тебя понимаю, сынок. Потому что ты такой же. Ты её услышал.
Приезжайте на Новый год. Я сварю варенье, напеку шанег. Мне хочется посмотреть, как вы живёте. И чтобы я сама убедилась — счастливы вы или нет. Но по письмам вижу: счастливы. И это — главное.
Поклон вам, мои хорошие. Степанида».
Она положила письмо в конверт, заклеила и поставила на божницу. Николай, сидевший рядом, вдруг хмыкнул:
— А помнишь, как он на гармошке играл «Калинку»? Все бабы ревели.
Степанида усмехнулась:
— Помню. И как он потом стихи читал, про осень, про серые дожди... Я тогда подумала — ни к чему это. А оказалось — и это нужно. И поэты в болоте нужны. А то как же — без песен?
Она посмотрела в окно. За стеклом кружились первые снежинки, редкие, робкие. И где-то там, за сотни вёрст, в подмосковном городке, играла гармошка, и рыжая женщина улыбалась своему мужу. А маленькие рыжие дети бегали по комнате, и их смех, казалось, долетал до самых Поручков.
(продолжение следует)