Юрий Юрьевич уже разложил три папки на столе.
В девять утра, в пятницу, я открыла дверь его кабинета на третьем этаже старого облцентрового здания, где у него контора с девяносто восьмого года. На двери шильда: «Юридические услуги. Семейное право. Хозяйственный спор». Слово «спор» написано без надрыва, как «понедельник».
Юрий Юрьевич стоял у окна и наливал кипяток в маленький фаянсовый чайник из-под советского сервиза. У него тонкая поясница, плечо чуть выше другого. Серые брюки, серый пиджак, белая рубашка с разъезжающимся воротником. На столе лежали три папки. Тёмно-синяя, тёмно-зелёная, светло-серая. Между ними посередине стола стояла его собственная папка с замочком, тоже потёртая, цвета армейского хаки.
— Раиса Петровна, проходите, пожалуйста, — сказал он. — Чай я заварил.
Я положила сумку у стула, повесила бежевый кардиган на спинку. Утро было прохладное, я ехала к нему на маршрутке. На улице пахло сырой травой. У меня в сумке лежала папка из дома, ИП, и свидетельство о регистрации товарного знака. Я их положила рядом со столом. Тетрадь рецептур осталась у меня в сумке, я не доставала её, Юрию Юрьевичу она не нужна.
Юрий Юрьевич снял очки, протёр их платком. Положил на стол. Посмотрел на меня без очков, потому что так ему было удобнее.
— Рассказывайте, — сказал он. — С самого начала.
Я рассказала за восемь минут. По хронологии: четверг, чай дома, планшет, схема, шестьдесят на сорок, ноль мне, должность «куратор цеха», два щелчка шариковой ручкой, фраза «по сути просто помогала». Лицо у Юрия Юрьевича не изменилось ни на одной фразе. Он только один раз положил ладонь сверху на средний палец, как будто проверил пульс.
— Раиса Петровна. Я надену очки.
Он надел. Подвинул к себе свою папку.
— У меня здесь копии. Я каждый год их обновляю. Я не люблю поднимать архивы из ниоткуда. Будем смотреть по порядку, чтобы у вас в голове всё легло.
Он открыл первую папку, тёмно-синюю.
— Товарный знак. Заявка подана в две тысячи одиннадцатом, регистрация в две тысячи двенадцатом. Правообладатель: индивидуальный предприниматель, вы. Классы Международной классификации тридцать (кондитерские изделия) и тридцать пять (продвижение товаров, розничные и оптовые услуги). Срок действия десять лет. Продление вы прошли в двадцать первом. Действителен до две тысячи тридцать первого года.
Он положил передо мной свидетельство из патентного ведомства. Печать круглая, синяя. Я уже её видела, дома.
— Между вашим ИП и нашим ООО лицензионного договора нет. Я писал вам в актах сверки каждый год с пятнадцатого. По нашему гражданскому, лицензия на товарный знак заключается письменно и регистрируется в патентном ведомстве, иначе она недействительна. Статья тысяча двести тридцать пятая, тысяча четыреста девяностая. Ни заявки на регистрацию, ни договора в государственном реестре нет. Я проверил с утра.
Я кивнула.
— Это значит, что наше ООО использует ваш знак на каждой упаковке без правовых оснований. Любая партия, которая сегодня уходит из вашего цеха под нашей маркой в магазины, юридически является нарушением. Статья тысяча пятьсот пятнадцатая. Вы как правообладатель вправе требовать прекращения и денежной компенсации до пяти миллионов рублей. Я не советую сейчас об этом думать, но как факт оно есть.
— Понимаю, — сказала я.
Он перешёл ко второй папке, тёмно-зелёной.
— Помещение. Цех. Адрес. Площадь девятьсот двадцать четыре квадратных метра. Собственник, Иван Григорьевич, ему семьдесят шесть, у нас с ним отношения с двух тысяч восьмого. Договор аренды на имя индивидуального предпринимателя, на вас. Бессрочный, с автоматической пролонгацией ежегодно. Расторжение в одностороннем порядке с уведомлением за шестьдесят дней. Кадастровая выписка на помещение пришла мне сегодня в восемь сорок, я её распечатал.
Он положил передо мной выписку из государственного реестра недвижимости. Три страницы, штамп, синий шрифт.
— Наше ООО в качестве арендатора, субарендатора или иного пользователя помещения по этому адресу нигде не значится. Если вы расторгнете аренду или просто не подпишете перевод, у нового ООО, как и у старого, не будет помещения.
Я смотрела на штамп. Потом на стол, на ладонь Юрия Юрьевича. У него на ладони была сетка мелких морщин, как трещинки на сухой глине.
— И договоры с сетями, — сказал он. — Третья папка, светло-серая. Договор поставки с сетью А, тридцать четыре магазина, заключён в две тысячи восемнадцатом, действующий, пролонгирован. Договор с сетью Б, восемьдесят два магазина, две тысячи двадцатого, действующий. Договор с федеральным ретейлером, две тысячи двадцать четвёртого, действующий. Все на индивидуального предпринимателя, на вас. На стороне покупателей подписи действующих директоров, печати, банковские реквизиты. Всё чисто.
Я уже знала это всё. Но когда оно лежит на столе у юриста, оно весит иначе.
— То есть, — сказала я медленно, — у нового ООО Лёни и Дениса нет ни марки, ни помещения, ни договоров с сетями.
— Да, — сказал Юрий Юрьевич спокойно. — И ваша подпись нужна на каждое из этих трёх.
Я просидела молча минуту. Может, две. Юрий Юрьевич не торопил. Он любил тишину больше, чем разговор.
— Раиса Петровна, — сказал он наконец, — теперь самое важное. Что вы хотите.
Я посмотрела ему в очки.
— Я не хочу разрушать. Я хочу свою долю. И гарантии, что Татьяна Ивановна работает у меня в цеху, и Сергей, и Лера на бухгалтерии, и все, кто пришёл со мной за двадцать лет.
Он медленно кивнул.
— Тогда сделаем так. Право прекратить использование знака вы держите в кармане, не как первый ход на разговоре. Аренду не переоформляете. Договоры с сетями переподписывать ни на кого не позволяете. Я вам подготовлю пакет уведомлений: один, чтобы держать в кармане, другой, чтобы отправить, если разговор пойдёт не так.
— Какой разговор?
Юрий Юрьевич посмотрел на свои руки. Сложил их в замок.
— Они вам его назначат, Раиса Петровна. Я в этом не сомневаюсь. Им нужно ваше согласие в письменной форме. Без вас они даже свою долю на новое юрлицо переоформить не смогут, потому что аренда на вашем ИП. Они придут с условиями.
Он встал, подошёл к шкафу, достал тонкую папку и положил её на стол.
— Вот ваши экземпляры. Я их сам подписал и заверил. Положите в сумку, везите домой, в сейф цеха.
Я положила. Сумка стала тяжелее.
— Юрий Юрьевич, — сказала я. — Спасибо.
— Раиса Петровна, — сказал он. — Я двадцать лет пишу для вас бумаги. Сегодня вы в первый раз пришли с тем, ради чего эти бумаги в принципе нужны. Я давно ждал.
В двенадцать тридцать я вышла из его конторы. Маршрутка шла редкая, я взяла такси. До цеха ехать минут двадцать.
В цех я зашла со стороны рампы. Машина с молочкой как раз разгружалась, водитель Сергей мне кивнул через плечо. Татьяна Ивановна была в варочном зале, я видела её через стекло. У неё в руках был ковш и лицо такое, какое я у неё видела один раз, когда зимой две тысячи восемнадцатого мы отгрузили партию с кристаллами сахара и сеть нам её вернула. Лицо «всё плохо».
Я зашла. На двери варочного была наклеена бумажка с напечатанным текстом. «Обращаем внимание сотрудников: рецептура подлежит пересмотру с целью оптимизации себестоимости. Инициатор изменений: коммерческий директор. Список изменений будет опубликован дополнительно». Внизу подпись чёрной ручкой: «М. Корсакова».
— Татьяна Ивановна, — сказала я. — Кто такая М. Корсакова?
— Так и есть, — сказала она и кивнула в сторону зоны фасовки. — Стоит, видишь?
Я посмотрела. У стола фасовки стояла молодая женщина лет двадцати восьми. Длинные крашеные русые волосы по плечам, светло-серый брючный костюм магазинного качества, бежевые туфли-лодочки на каблуке, в одной руке телефон, в другой пакет нашего зефира. Она его развернула, поднесла к свету, делала фотографию. Сухой кончик пальца лёг на сахарное покрытие. Я её никогда раньше не видела вживую.
— Здравствуйте, — сказала я, подходя. — Я Раиса Петровна.
Она подняла глаза, улыбнулась корпоративной улыбкой.
— Очень приятно. Мила. Я коммерческий, к вам пришла на адаптационную неделю по поручению Леонида Михайловича. Можно с вами на одну минуточку синхронизироваться, как раз по продуктовой линейке?
«Синхронизироваться».
— На одну минуточку, — сказала я.
Она открыла телефон. На экране была таблица. Колонки: «текущая себестоимость», «целевая себестоимость», «инструмент». В строках наши позиции: зефир классический, зефир в шоколаде, маршмеллоу с черносливом. В колонке «инструмент» стояло: «замена агара на пектин кат. 2», «снижение белка в массе», «замена сливок на сухие». В строке внизу шла итоговая цифра. Минус восемнадцать процентов себестоимости.
— Это сейчас на бумаге, я понимаю, — сказала Мила. — Я хочу пройти с Татьяной Ивановной по технологии, посмотреть, где у нас гибкость. И в общем, сверим ожидания. У нас цель к августу.
Я взяла у неё телефон, посмотрела таблицу ещё раз. Закрыла приложение. Положила телефон на стол фасовки экраном вниз.
— Мила, — сказала я. — На моём цеху агар на пектин мы не меняем. И сливки на сухие не меняем. И белок я тоже трогать не дам. Если в новом ООО кто-то решил, что моё имя стоит на пакете при таком составе, оно не стоит. У нас тогда другой бренд должен быть. Чужой.
Она посмотрела на меня с лёгким, как будто извиняющимся, удивлением.
— Я вас услышала, Раиса Петровна. Я просто проводник по поручению Леонида Михайловича. Все вопросы можно с ним поднять.
— Я и подниму. А вы пока, пожалуйста, до решения не фотографируйте больше наши пакеты. И телефон в варочной зале выключайте, у нас санитарные правила. Татьяна Ивановна, проводи её до выхода. И сделай мне чай, я к себе.
Татьяна Ивановна сжала губы, кивнула. Мила ничего не ответила, только улыбнулась и пошла за ней. Я стояла секунду одна у стола фасовки. На полу была мука. Кто-то рассыпал утром, не убрали.
Я поднялась к себе в маленькую конторку при цеху. Открыла сейф. Сейф старый, металлический, в нём у меня хранятся печать ИП, ключи запасные, прошлогодние акты сверки, пара тысяч на «всякий случай». Я положила синюю тетрадь рецептур на верхнюю полку. Тетрадь в сейфе занимала ровно половину полки. Я закрыла дверцу, набрала шифр, дёрнула за ручку. Закрыто.
Я подумала, не сказать ли Татьяне Ивановне про сейф. Решила: пока нет. Меньше людей знают, меньше шансов, что Лёня услышит. Татьяну Ивановну я предупредила про другое.
— Татьяна Ивановна, — сказала я, когда она вернулась с чаем. — С сегодняшнего дня всё, что приходит «по поручению Леонида Михайловича», ко мне. Все таблицы, все «оптимизации», все пересмотры. Никаких изменений в технологии без меня. Если кто-то из ребят начнёт давить, ты звонишь мне, не споришь сама.
— Раиськ, — сказала она тихо, наливая мне чай. — Ты как?
— Я нормально. Просто сейчас не время рассказывать.
Я отпила чая, обожгла нёбо. Поставила чашку. Села с прямой спиной.
В шесть вечера я уехала из цеха. На обратной дороге думала про Юрия Юрьевича, про штамп на выписке из реестра, про слово «синхронизироваться». Про мать Татьяны Ивановны, которая лежит дома, и про её дочь, которую Татьяна Ивановна тянет с одной зарплаты. Про две тысячи восемнадцатый, когда сахар подорожал и мы вытащили зефир.
Дома я разогрела вчерашний борщ. Поставила телевизор без звука, как фон.
В девять сорок пять зазвонил телефон.
— Раюш, — сказал Денис. Голос у него был лёгкий. — Слушай, мы тут с Лёней посовещались. Хотим в субботу собраться. По нашему общему делу. Я думаю, формат «совет партнёров». Ты, я, Лёня. Может, Мила подключится. Все спокойно сядем и проговорим. В офисе. В двенадцать. Удобно тебе?
«Совет партнёров». Слово «партнёры» он произнёс с выделением, как будто я в этой схеме партнёр. На паузе между «удобно» и «тебе» я слышала, как у него в кабинете на той стороне кто-то ходит, наверное, Лёня.
— В двенадцать удобно, — сказала я.
— Отлично. Я Миле скажу, чтобы она подготовила слайды.
— Не нужно слайдов, Денис.
— Раюш, это организационный момент, она у Лёни в команде.
— Хорошо, я приду. До субботы.
Я положила телефон на скатерть. На скатерти были крошки от хлеба, я их не заметила утром. Я их собрала рукой и сбросила в ладонь, ладонь в раковину.
Юрий Юрьевич сказал «они придут с условиями». Сегодня вечером они уже их назначили.
──────────────────────────
Продолжение следует. Финал серии выйдет 22 июня в 19:07. В субботу в офисе соберётся «совет партнёров», и у меня в сумке будут три папки от Юрия Юрьевича. Останьтесь рядом, чтобы увидеть, чем всё закончится.
Откроется в день выхода.