Оля стояла на кухне и замазывала трещину над оконной рамой. Работа была незначительной, но Олю она бесила.
Белая пыль летела на подоконник, оседала на листьях фикуса. В кармане грубых рабочих штанов, которые она так и не переодела после смены на объекте, завибрировал телефон.
Она спустилась со стремянки, вытерла руки о влажную тряпку и достала мобильный.
Свекровь звонила крайне редко, предпочитала являться лично, без предупреждения, открывая дверь своим ключом.
— Слушаю.
— Тебе сутки на сборы. Ключи оставишь на комоде. Увижу царапину на паркете — вызову участкового.
Она произнесла это ровно. Ни капли эмоций. Будто чужому человеку.
— Вы в своем уме? — Оля сжала трубку до хруста. — Куда я пойду с трехлетним ребёнком? На улицу?
— Это твои проблемы. Моя квартира — мои правила. Ты вчера выгнала моего старшего внука. Мальчик ночевал у меня на раскладушке. Я такого отношения к кровиночке не потерплю. Собирай свои пожитки и выметайся. Лёня уже в курсе.
В трубке раздались короткие гудки. Оля бросила телефон на столешницу. Рядом лежала грязная терка для штукатурки и наполовину пустой мешок финишной смеси.
Оля оперлась на стол, пытаясь успокоиться. На скатерти остались крошки от вчерашнего батона и липкие пятна от варенья.
Щелкнул замок входной двери. Лёня тяжело стянул ботинки, бросил куртку мимо крючка — она шлепнулась прямо на пол.
— Лёня, иди сюда. Живо.
Он вошел на кухню, жуя на ходу кусок колбасы.
— Чего шумишь? Тёмка спит?
— Твой матери только что дала мне двадцать четыре часа на выселение. Сказала, что ты в курсе.
Лёня перестал жевать и отвернулся к окну, за которым шёл мокрый снег.
— Оль, ну ты сама виновата. Зачем ты Пашку выгнала? Мама звонила сегодня на работу, у нее давление под двести. Мальчик пришел к ней в слезах.
— В слезах? — Оля шагнула к мужу. — Этот пятнадцатилетний лоб вчера вытащил из моей сумки двадцать тысяч, которые я отложила на зимний комбинезон для Тёмки! Я поймала его за руку в коридоре. Знаешь, что он мне сказал? Послал меня матом. Сказал, что я здесь никто, приживалка, и деньги эти по праву его, потому что ты его отец. Я забрала купюры и выставила его за дверь. Сказала: пока не извинится, пусть живет у бабушки.
— Он же подросток! Это переходный возраст! Ему матери родной не хватает!
— Мне плевать на его переходный возраст! Он ворует деньги у меня и у моего ребенка! А ты стоишь тут и жуешь колбасу, пока твоя мать бредит?
— Никто вас не выгоняет. — Лёня устало привалился к дверному косяку. — Просто позвони маме. Скажи, что погорячилась, извинись перед Пашкой. Скажи, что была неправа. Мама успокоится, и будем жить дальше.
— Извиниться перед этим воришкой? И перед женщиной, которая нами помыкает как хочет?
— Это её квартира! Мы живем тут на птичьих правах! Ты хочешь снимать халупу на окраине за бешеные бабки? Я работаю простым продавцом в строительном, ты штукатур-маляр! Мы не потянем ипотеку! Ради семьи можно и потерпеть, язык прикусить.
— Ради какой семьи, Лёня? — Оля повысила голос. — Где я батрачу по двенадцать часов, а твой сын ворует у меня деньги и посылает куда подальше?
— Он мой сын, я перед ним виноват. И мама его жалеет. Ты должна быть мудрее.
— То есть стать терпилой? Я вкалываю на стройках, дышу строительной пылью, а твоя мать приходит в воскресенье в восемь утра и проверяет, хорошо ли я вымыла фасады на кухне.
— Она так заботится о нас!
— Дрессирует! И ты отлично поддаешься дрессуре, пёсик. Но я этот дурдом больше терпеть не буду! Прямо сейчас собираю вещи. Мы уходим.
— Никуда мы не уходим! — Лёня перегородил выход из кухни. — Ты не потащишь моего сына по съемным клоповникам.
— Тогда мы уходим с Тёмкой вдвоем. А ты оставайся с мамочкой и вороватым сыночком.
Она протиснулась мимо мужа, задев его плечом. В спальне Тёмка спал на диване, раскинув руки. Оля достала из шкафа огромный чемодан. Полетела одежда. Свитера, футболки, детские колготки.
— Прекрати устраивать цирк! — Лёня стоял в дверях спальни. — Ты никуда не пойдешь.
— Посмотрим.
Оля набрала номер бригадира.
— Оксан, привет. Мне нужна комната в вашей общаге. Да, прямо сегодня. Нет, не шучу. И машина нужна на пару часов. Оплачу с аванса за объект на проспекте.
— Ты совсем с катушек слетела? — Лёня попытался вырвать телефон.
Оля резко увернулась.
— Пальцы убрал.
— Ты всё ломаешь из-за своего дурацкого упрямства! Пашка всего лишь взял немного денег. Он хотел купить новые кроссовки. Перед пацанами в школе стыдно ходить в старых.
— Он мог пойти и заработать! Листовки раздавать! А не лезть в мой кошелек!
— Ты ненавидишь моего ребенка!
— Я ненавижу наглость и твою трусость. Хватит. Разговор окончен.
Наступило утро. Оля не спала всю ночь. Чемоданы стояли в коридоре. Тёмка сидел на полу и катал пластиковый грузовик. Оля допивала утренний кофе из надколотой чашки.
В замке повернулся ключ. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Тамара Ильинична в строгом сером пальто. За ее спиной ухмылялся Пашка.
— Я смотрю, ты уже собралась. — Тамара Ильинична окинула взглядом баулы. — Очень хорошо. Только вещи проверим.
— Что проверять собрались? Мои трусы? — Оля поставила чашку на обувную полку.
— Бытовую технику. Это куплено мною.
— Это куплено на мои декретные и мою зарплату. Чеки у меня в сумке.
— Лёня, — Тамара Ильинична даже не посмотрела на невестку. — Скажи своей жене, чья это техника.
Лёня вышел из комнаты. Он разглядывал носки своих тапочек.
— Оль... оставь микроволновку. Пашке надо будет еду греть после школы.
— Что? — Оля прищурилась.
— Паша переезжает обратно. Ко мне. В смысле, к нам.
— А я?
— А ты уходишь. Одна. Тёмка остается с нами.
Тамара Ильинична прошла в коридор, не снимая сапог. Натоптала грязью на светлый ламинат.
— У тебя нет постоянной прописки. Нет своего жилья. Работаешь ты неофициально, по каким-то стройкам скачешь, в грязи. Органы опеки будут на моей стороне. Я бывший завуч, у меня безупречная репутация и отличные связи в администрации района. А ты — неуравновешенная женщина. Мальчику будет лучше с отцом и бабушкой. Мы обеспечим ему развитие, кружки, репетиторов.
Оля усмехнулась.
— Паша тоже с репетиторами занимается? Что-то я не вижу результатов.
— Не твое дело, какие у Павла оценки. Ты довела ребенка, выставила его за дверь, и он теперь замкнулся в себе!
— Вы решили забрать моего ребенка? — Оля шагнула вперед.
— Мы решили спасти его от нищеты. — Она произнесла это ровным тоном. — Лёня подаст на развод и определение места жительства ребенка.
Оля перевела взгляд на мужа.
— Ты согласен с этим бредом?
— Оль, ну правда. У мамы стабильность. А ты куда его потащишь? В общежитие к гастарбайтерам? Побудешь одна, одумаешься, научишься уважать старших. Потом, может, вернешься. Если мама разрешит.
— Если мама разрешит? Деньги ты мне дашь? Те двести тысяч, которые мы откладывали на первоначальный взнос?
Лёня кашлянул.
— Какие деньги?
— Наши сбережения. Счет открыт на твое имя, но пополняли мы его вместе. Я заберу свою половину.
Тамара Ильинична поправила воротник пальто.
— Никаких денег ты не увидишь. Лёня вчера вечером перевел их на мой безопасный счет. Чтобы ты, в порыве своей истерики, не спустила их на глупости. Это компенсация за моральный ущерб, нанесенный моему старшему внуку.
Пашка за спиной бабушки громко хмыкнул и надул пузырь из жвачки, который лопнул с неприятным звуком.
— Компенсация за то, что он у меня украл? — переспросила Оля. — И ты отдал ей деньги?
Она повернулась к Лёне.
— Деньги, которые мы копили три года?
— Я перевел их маме, — Лёня скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть уверенно, но его выдавала сутулая спина. — Ты стала неадекватной. Тебе нельзя доверять финансы.
Оля смотрела на этих троих. На холодную, расчетливую свекровь. На наглого подростка. И на мужа, который предал ее за теплое место у маминой юбки. Оля почувствовала, как внутри всё задрожало от злости, но обида резко сменилась холодным расчетом.
Оля развернулась и пошла в кладовку. Вернулась через минуту. В руках она держала тяжелую металлическую кельму с острыми краями и молоток.
— Что ты собралась делать? — Тамара Ильинична сделала шаг назад.
Оля подошла к стене в коридоре. Это была ее гордость. Сложная, дорогая декоративная шпатлевка «под бетон», которую она выводила три недели, заказывая остатки качественных европейских смесей со своих объектов.
— Я забираю свое.
Она с размаху вогнала угол кельмы под декоративный слой, ударив по рукоятке молотком. Текстурная шпатлевка, положенная на гладкое основание, хрустнула. Оля начала сдирать покрытие широкими пластами. Резкими, сильными движениями она скалывала кусок за куском. Ошметки отделки летели на грязный пол, на дорогие замшевые сапоги Тамары Ильиничны.
— Что ты творишь! — взвизгнула свекровь, отпрыгивая назад.
— Снимаю свою шпатлевку. — Оля с треском отбила очередной пласт. — Вы же выгоняете меня? Я ухожу. Но подарков оставлять не собираюсь.
— Ты больная! — Лёня бросился к ней, попытался схватить за руку.
Оля резко развернулась, выставив инструмент перед собой. Острый край кельмы остановился в сантиметре от груди мужа.
— Отойди. Палец отрублю.
Лёня попятился, споткнулся о брошенный баул и едва не упал.
— Вызывай полицию! — скомандовала Тамара Ильинична Пашке.
Подросток стоял с открытым ртом. Его наглость куда-то улетучилась, когда он увидел Олю с молотком в руках. Он судорожно шарил по карманам спортивных штанов, пытаясь достать телефон.
— Вызывай. — Оля продолжала крушить покрытие. — Пусть участковый придет. Я ему покажу чеки на материалы. Строительная экспертиза докажет, что стены ровняла и декорировала я. А заодно расскажу, как вы удерживаете мои личные вещи, заблокировали общие деньги и угрожаете забрать ребенка. Устроим шоу на весь район. Я еще и в налоговую напишу, Тамара Ильинична. Вы же сдаете две свои квартиры на проспекте без оформления договоров и уплаты налогов. Вы же сами за столом хвастались, мама, как ловко обходите систему.
Тамара Ильинична на секунду растерялась, с её лица слетела вся спесь.
— Ты не посмеешь.
— Проверяйте.
Напыление больше не восстановить. На ободранных стенах остались серые пятна голого бетона. Оля перешла к следующему участку. Пыль стояла столбом, оседая на волосах, на одежде, забиваясь в нос.
В подъезде послышались тяжелые шаги. На лестничную клетку поднялись двое крепких мужчин в рабочих комбинезонах. Бригада Оксаны.
— Олюха, мы Газель подогнали. — Один из них произнес это басом, заглядывая в открытую дверь. — Грузим?
— Грузим, Серега. Берите баулы. И телевизор с холодильником тоже забираем.
Она бросила инструмент на пол. Металл звякнул о кафель.
— Тёмка, одеваемся!
Мальчик, напуганный шумом, стоял в дверях комнаты. Оля подхватила его на руки, быстро натянула на него комбинезон, застегнула липучки на ботинках.
— Ты не имеешь права его увозить! — Лёня преградил дорогу.
— С дороги. — Оля посмотрела ему прямо в лицо. — Еще раз подойдешь ко мне или моему сыну — я подам в суд на алименты и на раздел заблокированного вклада. Я дойду до прокуратуры и расскажу, как ты вывел наши общие сбережения. Тебе мало не покажется.
Тамара Ильинична стояла молча. Она поняла, что проиграла этот раунд. При посторонних скандалить она не стала — репутация бывшего педагога не позволяла верещать на лестничной клетке.
— Ты пожалеешь, — процедила она сквозь зубы.
— Уже пожалела, что потратила на вас четыре года.
Восемь месяцев спустя.
Конец октября выдался сырым, но в новой арендованной двушке на пятом этаже было жарко. Батареи шпарили на полную мощность. Оля сидела за кухонным столом и проверяла смету на новый объект. Она больше не работала рядовым маляром. Оксанина строительная фирма расширилась, и Олю назначили прорабом на отделочные работы. Зарплата выросла втрое. Тёмка ходил в хороший частный детский сад на соседней улице и по выходным занимался плаванием с тренером.
Оля перевернула страницу сметы, вписывая нужное количество мешков цемента. На столе завибрировал смартфон. Пришло уведомление из домового чата старого района, откуда Оля так и не удалилась. Просто забыла убрать из списка в мессенджере.
Сообщение было огромным, написанным капсом, с кучей восклицательных знаков. Автор — Тамара Ильинична.
«УВАЖАЕМЫЕ СОСЕДИ! ЕСЛИ КТО-ТО ЗНАЕТ АДРЕС ОЛИ ИВАНОВОЙ, СРОЧНО СООБЩИТЕ! ЭТА ЖЕНЩИНА НАМ ВСЁ РАЗГРОМИЛА И СБЕЖАЛА, ЧТОБЫ НЕ ПЛАТИТЬ ЗА РЕМОНТ!»
Оля удивленно подняла брови, сделала глоток минеральной воды и продолжила читать. Следом в чат посыпались ответы соседей.
«Тамара Ильинична, вы опять таблетки забыли выпить?» — написал сосед со второго этажа.
«Какая ответственность? Она от вашего сыночка-трутня сбежала еще прошлой зимой. И правильно сделала. Я сама видела, как она баулы грузила», — добавила консьержка тетя Валя.
Тамара Ильинична строчила без остановки:
«ОНА ОБЯЗАНА ВЕРНУТЬСЯ И ВСЕ ИСПРАВИТЬ! ОНА НАМ НАМЫШЛЕННО СТЕНЫ В КОРИДОРЕ ОБОДРАЛА, ДО БЕТОНА ВСЕ ОГОЛИЛА! И КОГДА МОЙ ВНУК ПАВЕЛ СЛУЧАЙНО ЗАБЫЛ ЗАКРЫТЬ КРАН, ВОДА ЧЕРЕЗ ЭТИ СТЕНЫ СРАЗУ ПОШЛА К СОСЕДЯМ НА ТРИ ЭТАЖА ВНИЗ! С НАШИХ СТЕН ВСЁ СМЫЛО! МЫ НЕ МОЖЕМ ПЛАТИТЬ СОСЕДЯМ ЗА УЩЕРБ! ЭТО ЕЕ ВИНА, ПУСТЬ ПРИХОДИТ И ДЕЛАЕТ БЕСПЛАТНЫЙ РЕМОНТ ВСЕМ ПОСТРАДАВШИМ! ЭТО ЕЕ ПРОФЕССИЯ!»
Оля рассмеялась в голос — до чего же нелепо это выглядело.
Пашка, почувствовав полную свободу и безнаказанность без строгих правил мачехи, быстро превратил идеальную квартиру бабушки в место для тусовок. Лёня, не привыкший решать проблемы и брать ответственность, просто устранился, пропадая на работе до поздней ночи. В итоге подросток, после очередной вечеринки с друзьями, уснул в ванной с открытым краном. Вода залила соседей снизу, уничтожив свежие дизайнерские ремонты. Теперь Тамара Ильинична, столкнувшись с многомиллионными исками, пыталась найти бесплатную рабочую силу в лице бывшей невестки, обвиняя ее же в случившемся. Идеальная логика человека, который всегда и во всем винит других, но только не себя.
В чат внезапно ворвался Лёня.
«Оля, если ты это читаешь, ответь. Мама в больнице с гипертоническим кризом. Нас по судам таскают, платить вообще нечем. Еще и на алименты ты подала, с меня теперь последнюю рубашку снимут! Мы же одна семья. Тёмке нужен отец. Я готов тебя простить за то, что ты стену разбила».
Оля покачала головой. Люди не меняются. Они свято верят в свою правоту, даже когда стоят по уши в болоте, которое сами же и создали.
Она придвинула клавиатуру, быстро набрала текст: «Бог подаст, родственнички. Стены лучше шпаклевать влагостойкой цементной смесью, она воду держит лучше гипса» — и нажала кнопку «Отправить».
После этого она навсегда вышла из чата, удалила историю сообщений, заблокировала номера бывшей родни и вернулась к смете. Завтра нужно было закупать грунтовку глубокого проникновения для нового коммерческого объекта.
Жизнь продолжалась, и в этой жизни она больше ни под кого не собиралась подстраиваться.