Борода поехала влево ещё в лифте.
Георгий прижал её ладонью, поправил резинку под шапкой и посмотрел на себя в зеркальную стенку. Из зеркала глядел немолодой мужчина в красной шубе с чужого плеча, и глядел он без особой веры в успех.
– Ну что, дедушка, – сказал Георгий отражению. – Шесть адресов. Держимся.
В ногах стоял мешок – красный, плюшевый, вытертый на углах до белёсых проплешин. Мешку шёл третий сезон, и Георгий относился к нему с уважением, как к старому напарнику. Внутри лежали подарки, подписанные родителями. А во внутреннем кармане шубы – список адресов, который утром продиктовала диспетчер Тома.
Шесть строчек. Возле каждой – имя ребёнка и что вручаем. Возле последней – ни имени, ни подарка. Адрес и время: к девяти вечера.
– Том, а в последней кому? – спросил он утром по телефону. – Тут пусто.
– Не знаю, Жор. Заявку женщина оставила, оплатила сразу. Сказала: подарок будет на месте, вы главное приходите.
– Как это – на месте?
– Жора, мне ещё восемь Морозов обзванивать. Придёшь – узнаешь.
Загадки ему были ни к чему. В полночь дочь обещала видеозвонок – покажут ёлку, внук помашет в камеру, и до этой минуты Георгий собирался дойти не выжатым досуха, а человеком, у которого ещё остались силы улыбаться в экран. Шесть адресов укладывались впритык. Седьмая, пустая строчка в расписание не лезла – и непонятно было, чего ради тащиться к девяти неизвестно к кому, когда дома ждёт единственный за год разговор. Тридцать первого декабря Дед Мороз работает, как почтальон в праздник: вызов, адрес, стишок, дальше. Но пустая строчка нет-нет да и всплывала в голове. Кто ждёт его в конце вечера? И что вручать, если вручать нечего?
Первая дверь распахнулась раньше, чем он дотянулся до звонка.
– Ты ненастоящий, – сообщил мальчик лет семи вместо приветствия. – У настоящего борода растёт. А у тебя на резинке, я видел.
– Здравствуй и ты, – прогудел Георгий басом. – Борода у меня запасная. Основную в стирку сдал, она за год в сугробах извалялась.
Мальчик задумался. Версия про стирку в его картину мира помещалась.
– А подарок настоящий?
– Настоящий. Но сначала стихи.
Стихи про ёлочку мальчик выпалил с такой скоростью, будто за ним гнались. Руку за подарком он протянул на середине второй строчки.
Из-за его спины мама делала Георгию отчаянные знаки и одними губами повторяла: «Про кашу скажите, про кашу».
– Слышал я, – Георгий нахмурил приклеенные брови, – что кашу ты не ешь.
– Это мама вам сейчас сказала. Я видел.
– Мама? – Георгий наклонился ближе. – У меня, брат, своя канцелярия. Кто кашу ест, кто хитрит – всё записано.
Мальчик покосился на мешок и на всякий случай пообещал есть. Даже манную.
В прихожей гостя угостили конфетой «за дедушку», и Георгий пошёл вниз, слыша через дверь возмущённое: «А почему у него ботинки, а не валенки?»
Вторая квартира встретила шёпотом. Девочка лет пяти готовилась к встрече целый месяц, а увидела гостя – и спряталась за штору. Из-под шторы торчали колготки в горошек и не торчало ничего больше.
– Внучка моя Снегурочка тоже стесняется, – сказал Георгий, усаживаясь. – Я ей говорю: выходи, выступать пора. А она в сугроб – нырк, и сидит.
Штора хихикнула.
Дальше в дело вмешался спаниель. Он давно примеривался к мешку, а тут разбежался, вцепился в плюшевый бок и поволок добычу под диван. Георгий тянул к себе, пёс к себе, родители ловили пса, штора уже не хихикала, а хохотала в голос.
Подарок отбили. Только шов затрещал и разошёлся – на углу мешка появилась дыра, в которую свободно проходил кулак.
– Видала? – сказал Георгий девочке, которая вышла-таки из укрытия посмотреть на сражение. – Дыра. Теперь подарки выпадать будут.
– А вы зашейте.
– Зашью. Вот закончу обход и зашью.
Стихи девочка прочитала шёпотом, уткнувшись маме в плечо, но до конца.
Третью дверь открыл деловой человек лет шести в галстуке-бабочке.
– Предложение такое, – сказал он, едва Георгий переступил порог. – Я читаю стихи два раза, а вы мне два подарка.
– У меня на тебя один записан.
– Тогда читаю половину.
Торговались честно, без скидок на возраст. Сошлись на целом стихотворении и конфете сверху. Руки жали серьёзно, как министры на переговорах, папа за спиной сына беззвучно аплодировал.
Потом был мальчик, который потребовал у Деда Мороза паспорт. Следом – близнецы, поделившие одного дедушку на двоих и чуть не разорвавшие его пополам. Потом – квартира, где Георгия заставили водить хоровод вокруг ёлки размером с настольную лампу. Там же ему торжественно вручили шоколадную медаль «лучшему дедушке» – её покупали для конкурсов и забыли отдать кому положено.
Награду он спрятал во внутренний карман, к списку.
К девятому часу спина гудела, борода натёрла уши, а в мешке оставалась одна дыра. Георгий стоял у последнего подъезда и смотрел то на нижнюю строчку, то на тёмные окна сверху. Адрес. Время. И ничего больше. До полуночи оставалось три часа, ноги просили дивана, а телефон в кармане давно молчал. Можно было позвонить Томе, сказать, что заявка пустая, что вручать нечего, и пойти домой – греться, ждать своего видеозвонка. Он почти набрал номер. Потом убрал телефон. Заплачено – значит, ждут. Поднялся на пятый этаж и позвонил.
Дверь открыла маленькая женщина в синем платье. На вороте – вышитая снежинка из бисера, седые волосы уложены волосок к волоску, на ногах – туфли, как в театр.
– Пришёл, – сказала она так, словно сомневалась до последней секунды. – Проходите, Дедушка Мороз. Я Ангелина Ивановна.
В комнате стояла живая ёлочка в ведре, обёрнутом цветной бумагой. Стол накрыт: пирог, мандарины, конфеты в хрустальной вазе. Два прибора.
Георгий привычно поискал глазами ребёнка. Никого. Зато у стены ждал стул с гнутой спинкой, а на сиденье лежала бумажка, исписанная крупным почерком.
– А поздравлять кого будем? – спросил он осторожно. В голове ещё тикали три часа до полуночи.
– Меня, – просто ответила Ангелина Ивановна. – Да вы проходите, что же вы застыли, как на линейке. Сейчас всё объясню.
Он прошёл и сел. Она осталась стоять, сложив руки, как докладчик на педсовете.
– Я сорок лет проработала воспитательницей в детском саду. Сорок выпусков, и каждый декабрь – ёлка. Сценарий мой, снежинки мои, костюмы по ночам шила. А когда штатный Дед Мороз однажды не приехал, я надела тулуп сторожа и вышла сама. Басом говорила. Дети не узнали.
– Серьёзная школа, – уважительно сказал Георгий.
– И вот что выходит. Стихи на стуле я слышала, может, тысячу раз. А сама не читала ни разу. В моём детстве Дед Мороз был один на три посёлка и до нашего не доходил. А потом я выросла, и оказалось, что к взрослым он тоже ходит.
– Я когда заявку оставляла, девушка ваша всё переспрашивала: для кого подарок, для кого? А я ей говорю: пишите – для дома. Чтобы в доме праздник был. Она, по-моему, решила, что я чудачка.
– Она в день кучу Морозов обзванивает, – сказал Георгий. – Её ничем не удивишь.
Она взяла со стула бумажку и тут же отложила обратно.
– Неделю учила, а всё равно положила рядом. Вдруг собьюсь. Вы только не смейтесь.
– Я в этой шубе двенадцатый год, – сказал Георгий. – Смеяться отучился. Плакать, правда, тоже. Работа такая.
– Ну, это мы ещё посмотрим. Подставьте руку.
Он подставил. Ангелина Ивановна оперлась и поднялась на стул – прямая, серьёзная, бисерная снежинка блеснула под люстрой.
И начала.
Стихи были старые, ещё из её детства: про мороз, про санки, про звёзды, которые примерзают к небу, если смотреть на них слишком пристально. На третьей строчке она запнулась, махнула рукой, сказала «эх» и дочитала по бумажке, держа её на вытянутой руке, как ноты.
Георгий слушал стоя. Почему-то по-другому не получалось. И три часа до полуночи никуда не торопили – впервые за вечер он не считал минут.
– Молодец, – прогудел он, когда она закончила. – Громко, с выражением. Таким чтецам полагается подарок.
Сказал – и осёкся. Мешок-то пустой. Что он ей вручит, дыру?
Но Ангелина Ивановна уже спускалась со стула, держась за его рукав.
– Подарок, Дедушка Мороз, сегодня выдаю я. Так в заявке и было написано: подарок на месте.
Из-под ёлочки она достала свёрток, перевязанный лентой. Внутри лежали варежки – толстые, серые с красной каймой, связанные человеком, который знал в этом толк.
– Я же не видела, какой Дед Мороз придёт, – сказала она. – Связала средние. Подошли?
Сели так, будто с него снимали мерку.
– Тёплые, – произнёс Георгий и зачем-то прочистил горло. – Спасибо.
– А теперь чай. И не спорьте: вы у меня по графику последний, я у вашей Томы узнавала.
За чаем он снял бороду – с ней пирога не поешь. На серванте сидели бумажные снежинки, вырезанные явно той же рукой, что годами резала их для чужих окон. Теперь – для своего. Ангелина Ивановна разглядела дыру на мешке, всплеснула руками и потребовала пострадавшего к осмотру. Пока Георгий рассказывал про спаниеля, про близнецов и про паспорт, она шила – быстро, крепко, двойной ниткой, и смеялась в нужных местах так, что ему хотелось рассказывать ещё.
О себе он сказал коротко: живёт один, дочь с внуком далеко, в полночь позвонят по видео, покажут ёлку. Нормальная жизнь. Просто праздники в ней всегда чужие.
– Это вы зря, – строго сказала Ангелина Ивановна, перекусывая нитку. Подержала зашитый угол на свет, проверила шов пальцем. – Вот. До следующего декабря доживёт, а там приходите, проверим.
– Это заявку надо делать, – улыбнулся Георгий.
– Зачем заявку? – удивилась она. – Приходите так. Пирог с меня, стихи выучу новые.
Он полез в карман за списком, чтобы отметить последний адрес, и нащупал шоколадный кругляш в золотинке. Тот самый, «лучшему дедушке».
– Чуть не забыл. – Георгий поднялся и сделал голос побасовитее. – За лучшее чтение уходящего года награждается Ангелина Ивановна.
Она приняла медаль двумя руками, как настоящую. Подержала на ладони, а после засмеялась – звонко, по-девчоночьи, и стало понятно, какой она была там, в своём детстве, где никто ни разу не постучал в дверь с мешком.
– Ну вот, – сказала она. – А говорили, разучились. Это вы про «плакать» тоже приврали, я же вижу.
Георгий не стал спорить. С воспитательницей с таким стажем спорить бесполезно.
Домой он шёл пешком, хотя ноги ныли и можно было поймать машину. Спешить расхотелось. Снег поскрипывал, окна горели, где-то наверху уже считали минуты до полуночи. Мешок был пустой и лёгкий, зашитый угол топорщился крепким швом, а в кармане лежал список, где напротив последней строчки Георгий вместо галочки написал: «Прийти просто так».
В лифте он снова оказался напротив зеркальной стенки. Шапка съехала, борода висела под подбородком. Он стянул варежки, чтобы достать ключи, поднёс серую шерсть к лицу – пахло чужой квартирой, пирогом, чем-то домашним – и снова натянул их, хотя в подъезде было тепло.
– Ну что, дедушка, – сказал Георгий отражению. – С наступающим тебя.
Отражение, кажется, больше не сомневалось. В кармане завибрировал телефон: дочь звонила раньше срока.