— Деда, а чего ты пыхтишь, как чайник? Ты скоро сломаешься, да?
Анатолий Степаныч стоял на площадке между третьим и четвёртым этажом, держался за перила и дышал так, что слышно было, поди, во всём подъезде. На руках у него сидел Егорка — двадцать кило живого весу да рюкзачок с машинками впридачу, — и этот Егорка, шести лет от роду, заглядывал деду в красное лицо и ждал ответа честно, как у взрослого.
— Не сломаюсь, — выдавил он. — Я крепкий.
— Крепкие не пыхтят, — рассудил внук. — Папа не пыхтит. Папа меня до самого верха бегом носит и ещё подкидывает. А ты вон какой… — Егорка поискал слово повежливее и не нашёл. — Старенький.
И ведь ничего обидного мальчишка не сказал. Чистую правду сказал, как в шесть лет одни только и говорят. А Толю будто кипятком по темечку.
***
Год как Анатолий Степаныч вышел на пенсию — горячий стаж у него был, у печей своё отстоял, вот и выпустили пораньше, — и год этот его, считай, и подкосил. Пока ходил на смену, крутился, таскал, не присаживался. А тут раз — и никуда не надо. Сперва радовался: высплюсь, мол, рыбалка, телевизор без оглядки. А вышло, что диван его принял, как родного, и отпускать не пожелал.
Брюхо наел — ремень переехал на последнюю дырку, а там и новую пришлось колоть шилом. На свой четвёртый поднимался с передышкой, будто на гору. Жена Алла сперва поддразнивала, потом замолчала, а это у неё всегда хуже всякого крика.
И семья как-то незаметно его отставила. Не со зла — от заботы; она ведь хуже зла иной раз стелет.
— Пап, ты сиди, я сама, — говорила дочь Оксана, отбирая у него сумки с картошкой. — Тебе тяжёлое нельзя.
— Да я ж не инвалид…
— Нельзя, и всё.
Зять Андрей чуть что — за дрель: «Степаныч, отдыхай, я прикручу». Внука на руки взять — и то: «Папа, осторожно, не урони, тебе спину беречь». Будто он не дед, а сервиз бабкин, какой только и достают с полки по праздникам да обратно ставят.
И ладно бы сам не верил. А то ведь поверил. Сядет у окна, поглядит, как мужики во дворе у гаражей копаются, и думает: всё, Толя, отбегал ты своё. Дослуживай в кресле.
А тут — чайник. Сломаешься. Старенький.
Той ночью он долго лежал и слушал, как тикает на кухне будильник. Будто отсчитывает.
***
Назавтра Степаныч сделал то, чего за собой давно не помнил: соврал.
— В город съезжу, — сказал Алле. — За скобяным. Петля на калитке у гаража болтается.
А сам — в спортивный магазин, какие прежде за версту обходил. Зашёл, как в чужую церковь: всё блестит, музыка бухает, парнишка-продавец молодой, наушники на шее.
— Мне это… — Толя откашлялся. — Обувку. Бегать чтоб.
Парень глянул на его живот, на одышку, и Толя весь подобрался: сейчас ведь скажет что-нибудь.
— Вам с поддержкой, раз начинаете, — деловито сказал продавец. — И первое время не гоните. По чуть-чуть.
И ни усмешечки. Подобрал, показал, как шнуровать. Обувка оказалась лёгкая, белая, с синей полосой по боку — Толя таких сроду не нашивал. За деньги крякнул, но отдал. Внуку, дескать, на день рождения, коли Алла спросит.
Дома спрятал коробку в гараже, под верстаком, как пацан папиросы. И утром, чуть свет, пока жена спала, выбрался во двор.
Первый забег вышел короткий. Метров за сто, до трансформаторной будки, сердце заколотило так, что Толя испугался — не последний ли раз будку эту видит. Встал, согнулся, упёрся руками в колени. Дворовый кобель проводил его ленивым, без души, лаем.
— Тьфу на тебя, — бросил ему Толя и побрёл назад шагом.
Сто метров. Всей-то дистанции. А помнил ведь, как в армии трёшку бегал и не запыхивался. Куда оно девалось, тело? Будто подменили среди ночи.
Но злость в нём поднялась хорошая, спортивная. Не на внука — на себя самого. И назавтра он опять выполз к будке. И опять. И опять.
***
Сало Степаныч любил, как иные любят родину, — молча и навсегда. Шмат с прожилкой, на чёрном хлебе, с солью да чесноком, — под такое и помирать не страшно. И вот это самое сало он теперь вынес на балкон, повесил на гвоздик и ходил мимо, как мимо бывшей зазнобы: глянет — и дальше.
— На праздник, — объяснял он салу. — До субботы лежи.
Папиросы, что смолил тридцать лет, отнёс и отдал Касьяну, соседу. У Аллы от всего этого глаза сделались круглые.
Сперва она решила худшее.
— Толя, — обронила как-то вечером, поджав губы. — Ты по утрам куда бегаешь?
— Никуда. По двору.
— По двору, — повторила она недобро. — Сало не ест. Курить бросил. Обувку завёл, прячет. На себя в зеркало стал смотреться. — Она набрала воздуху. — Анатолий. Ей сколько лет?
Он сперва и не понял. А как понял — захохотал, аж закашлялся.
— Дура ты, Алла, — проговорил он с нежностью. — Шестьдесят без года, а ревнует. Нет никакой «её». Бегаю я. Здоровье поправляю.
Лучше б он про зазнобу сознался. Тут жена и вовсе всполошилась:
— Бегаешь?! С твоим сердцем? С давлением твоим? Да ты себя в гроб вгонишь! Сядь немедля! Доктор что сказал — нагрузки нельзя!
— Доктор сказал — лишний вес нельзя, — огрызнулся Толя. — А я его сгоняю.
— Я тебе сгоню! Свалишься где у будки, а мне тебя оттуда на горбу тащить!
Поругались. Жена легла к стенке, он глядел в потолок. Обоим было обидно, и обоим — по-своему страшно.
***
Двор он смешил недели две. Касьян, которому достались Толины папиросы, теперь сидел на лавке с этой самой папиросой и комментировал, ровно диктор на стадионе:
— И вот на дистанцию выходит наш чемпион! Анатолий Степаныч! Трибуны в восторге! — Касьян сипло смеялся. — Толь, ты колобка-то побереги, лопнет на бегу.
Бабки на лавке поджимали губы: с жиру дед бесится. Мужики у гаражей крутили пальцем у виска. А Толя бежал. Уже не до будки — до магазина. После и до магазина, и обратно. После и вокруг двух домов, не вставши.
И вот тут-то Алла его и догнала.
Не словом. Вышел Толя как-то на рассвете в прихожую, а сало с балкона снято и в холодильник убрано, кроссовки же его вымыты, высушены и стоят на коврике, носки чистые сверху. И стоит Алла в плаще поверх ночнушки, в тапках, сердитая.
— Один по тёмному будешь бегать — точно где-нибудь ляжешь, — буркнула. — Пошли. Я следом пешком. Догонять буду.
Так и повелось. Он трусцой, она быстрым шагом позади, в плаще и тапках, и ругала его всю дорогу, и ругань эта была лучше всякой музыки. А через неделю и тапки на кеды сменила.
Касьян посмеялся-посмеялся, а после того как сам на ровном месте задохнулся — до остановки шёл, и то взмок, — пришёл вечером. Помялся у порога. Проговорил в сторону:
— Слышь, марафонец. А меня… возьмёшь? Со мной баба тоже теперь по-человечески не разговаривает. Заводи, говорит, как Толя.
— Папиросу выкинь, — велел Толя. — И приходи к будке. В шесть.
— В шесть утра?!
— А ты думал, здоровье позже выдают?
***
К концу августа в посёлке вывесили объявление: День посёлка, а при нём — «Весёлые старты» для семей. Папа да сынок либо дед да внук бегут эстафету: с ложкой, в мешке, ребёнка на закорки — и до флажка.
Егорка примчался с этой новостью, размахивая руками, как флажком:
— Деда! Бегать будем! Все с папами! А мой папа…
А папа, Андрей, как раз в тот день стоял на вахте за триста вёрст и приехать не мог при всём желании. Егорка понимал это по-взрослому, не хныкал, только губы у мальчишки поползли вниз.
— Я с тобой побегу, — обронил он.
В комнате сделалось тихо. Оксана отложила телефон.
— Пап. Ну какие тебе старты. Там молодые отцы. Ты надорвёшься, осрамишься на весь посёлок, а Егорка потом… Давай уж я сама с ним. На крайний случай.
— Ты на крайний, — спокойно отозвался Степаныч. — А я — на обычный. Мы с Егором побежим. Так, Егор?
— Так! — заорал внук, аж в серванте звякнуло.
Оксана глянула на отца — и что-то в его лице такое углядела, чего год не видела. Спорить не стала. Только Алле после шепнула на кухне: «Мам, ну куда ему…» А Алла, домывая чашку, ответила, не оборачиваясь:
— А ты приди да погляди. Куда ему.
***
День выдался ясный, к полудню нежаркий. На школьном стадионе натянули флажки, поставили судью с рупором, и народу набежало — весь посёлок.
Стартовали парами. Молодые отцы, лёгкие, в майках, рвали с места красиво. В белых кроссовках, в трико и старой футболке, что на животе натянулась барабаном, смотрелся он среди них… ну, как Толя и смотрелся. На скамье болельщиков Касьян орал за десятерых. Жена стояла, сцепив руки, и лица на ней не было.
Сперва бежали с ложкой да картофелиной — Толя шёл аккуратно, не растряс. После в мешках прыгали — тут он молодых-то и обставил: мешок дело не беговое, а упорное, а упорства Толе не занимать стать. А на последнем этапе судья гаркнул в рупор:
— Ребёнка на спину — и до флага! Пошёл!
Вот его-то, последнего этапа, все Толины доброжелатели и ждали. Сейчас, мол, дед и сядет. Оксана аж шагнула вперёд, готовая ловить обоих.
Анатолий Степаныч присел. Егорка с разбегу влетел ему на закорки, обхватил за шею, и Толя пошёл. Не побежал — пошёл, крупно, тяжело, упористо, как трактор по пахоте. Сердце колотило в самые уши, перед глазами плыли флажки. Но ноги — те самые ноги, что год назад на четвёртый этаж его не вносили, — несли. Сто метров, что он по утрам отвоёвывал у трансформаторной будки, теперь сами легли под подошвы.
— Дава-а-ай! — визжал на спине Егорка. — Деда, не пыхти! Деда, мы первые?!
— Не первые, — хрипел он. — Но и не последние, Егор. Терпи.
И дотерпел. Пересёк черту — не чемпионом, четвёртым из семи, — снял внука со спины, поставил на траву и сам устоял. Согнулся, упёрся в колени, как тогда у будки. Но устоял.
А Егорка, себя не помня, кинулся к толпе и заорал на весь стадион, тыча в деда пальцем:
— Это мой деда! Видали?! Вот этот — мой деда!
И не было сейчас в Толе ни одышки, ни стыда, ничего. Стояли в нём только эти три слова — мой деда — и держали крепче всякого ремня.
Оксана подошла, отвернулась и принялась зачем-то отряхивать с Егорки несуществующую пыль — долго, тщательно, обеими руками. Касьян лез обниматься и пах, как и положено человеку, не папиросой. А Алла подала Толе воды и сказала тихо, чтоб никто не слыхал:
— Ну вот. А я что говорила.
Говорила-то она ровно обратное. Но спорить он не стал. Не тот был день.
***
Вечером сидели всей семьёй на балконе, отворив окно в тёплый двор. Сало — то самое, с гвоздика, — Алла наконец сняла и нарезала: заслужил, мол. Он взял ломтик, подержал в пальцах и положил обратно.
— Чего не ешь? — удивилась Алла. — Ради него ж столько мучился.
— Да расхотелось чего-то, — сам себе подивился он. — Отвык.
Егорка сидел у деда на коленях, осоловелый от счастья и беготни, и водил пальцем по синей полосе на кроссовке.
— Деда, — пробормотал он сонно. — А научи меня бегать. Как ты. Чтоб не пыхтеть.
— Научу, — отозвался дед. — С понедельника и начнём. До будки, после до магазина. Дело долгое.
— А ты не устанешь меня ждать? Я ж маленький. Медленный.
Толя поглядел на внука — на макушку, что пахла солнцем и пылью, на сбитые коленки, на всю эту жизнь, какой ещё бежать и бежать, — и понял вдруг ясно, ради чего он целый год отвоёвывал под утро эти сто метров.
— Не устану, — сказал. — Я теперь долгий стал. Ты, главное, беги. А я догоню. Слышишь, Егор? Сколько надо будет, столько и стану догонять.
Внук уже спал.
А за окном тот самый двор, что две недели над дедом посмеивался, тихо темнел в сумерках. И жил в этом дворе человек, который однажды не захотел быть сервизом на полке — да и слез с полки сам, своими ногами.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
Читайте также:
• Права
• Дорожка
Ещё по теме: рассказы о семье.
Читать в приложении: