Светлана привыкла встречать свекровь с особым старанием: чтобы в доме пахло выпечкой, дети сидели за уроками, а муж был при деле. Не потому, что Галина Ивановна требовала порядка, — напротив, та из тех свекровей, которых называют мамой без всякой просьбы, — а потому, что Светлана уважала её как родного человека. Вот и сейчас время ещё оставалось: пельмени почти готовы, в квартире чистота, Андрей возится в кладовке, а дети пристроились с тетрадями.
— Андрей, а Андрей, сходи в магазин! — Светлана отряхнула испачканные в муке руки и взглянула на часы. — Сметаны возьми и хлеба. Да не задерживайся! Мама вот-вот приедет. Я уж и чайник поставила!
— Мухой я, Света! Не боись! — Андрей уже стоял на пороге, завязывая шнурки.
Вообще-то свекровь у Светланы золотая. Из тех, которых мамами зовут без всякой на то просьбы. А потому и отношение соответствующее: и помочь, и поддержать, и заступиться в случае чего — всё это Галина Ивановна. Сама в невестках дважды ходила при таких драконах, что выводы сделала однозначные — невестку жалеть надо. А если у невестки ещё и мамы своей нет, вот как у Светланы, кто её пожалеет? Правильно! Некому больше!
Светлана о свекрови своей поняла всё далеко не сразу. Сторожилась, сторонилась, старалась держать дистанцию — наслушалась страшных сказок, куда без них. А как разобралась, так с лёгкостью и мамой назвала, и детей доверила. Да и как не доверить, если и сын, и дочка чуть ли не с первого дня жизни на руках у Галины Ивановны. Роды-то Светлане давались ой как тяжко: и в реанимации лежала, и детей неделями не видела, пока в себя приходила, — всё из-за проблем со здоровьем. Это ведь свекровь ей и врачей хороших нашла, и за детьми ходила так, что придраться захочешь — не найдёшь к чему! И при этом понимала всё тонко. Как только Светлана на ноги встала да в себя пришла, так Галина Ивановна домой засобиралась и невестке говорит:
— Ты, Светочка, дальше сама. Дитё должно материнские руки знать. А я — бабушка! Мне баловать, а тебе воспитывать. Помощь нужна будет — зови! Приду. А так — вы и сами с Андреем справитесь. Ты же знаешь, он у меня работы не боится. А уж там, где дело собственного ребёнка касается, и вовсе разговоров нет. И поддержит, и поможет. А мне своими делами заняться пора.
Светлана — в рев, а Галина Ивановна её обнимает и как ребёнка по голове гладит:
— Ну что ты, глупенькая?! Ты же всё умеешь! Мать своему дитю никогда плохо не сделает. Запомни это! И ничего не бойся! Если что — я рядом.
Так и жили. Для Светланы одобрение свекрови — елей на душу, а та без вопросов. И похвалит, и совет материнский даст. Лишь бы жили дети да своих детей воспитывали — полная-то семья уж куда как лучше для внучат. Это Галина Ивановна хорошо понимала. Сама-то, благодаря свекрови, сына одна поднимала после развода. Уж очень та в семью сына лезла: то с советами, то с указаниями, да ещё и настраивала его против жены. Пела в уши такое, что Галина не выдержала. Как только до неё муж донёс, что в отцовстве своём сомневается — хотя повода ему никто не давал, — так и ушла. И ни разу не обернулась. Тяжко было, конечно, но ничего — справилась. И сына подняла, и замуж второй раз вышла, когда Андрей вырос.
Со вторым мужем жили душа в душу. Жаль, что недолго — он у Галины сердечником был, рано ушёл. А она мать его честь по чести досмотрела. Хотя та и не любила её, а перед уходом так и вовсе узнавать перестала — гнала от себя. Но Галина Ивановна не из робкого десятка: кивала, соглашалась, не перечила, а дело своё делала. И ушла её свекровь на покое, в своей постели и на чистых простынях.
Светлана об этом знала. А потому свекровь свою уважала без меры. А как иначе? Много таких людей по земле ходит, кто добром живёт и любовью дышит?
Визитов свекрови Светлана всегда ждала. Та и гостинцев привезёт не только внукам, но и сыну с невесткой — мелочью какой порадует. И совет даст, если попросят, и о том, что душу тревожит, всегда спросит. А Светлана и расскажет: чужому кому не доверится — мало ли что у людей на уме, а тут родной человек. Если уж мамой звать, то и относиться как к матери. Светлана так свою семью понимает.
С весны до осени Галина Ивановна по гостям не ходит — к себе зовёт. У неё дачка, а там и цветочки, и огурчики, и клубника — всё для родных и любимых. А как сын её с дачи в город осенью перевезёт, так она и рада в выходной своих навестить. Для неё Светлана пельмени лепит — знает, что Галина Ивановна домашние любит, а сама уже не стряпает: руки болят. Вот Светлана и старается.
Андрей у Светланы мужик простой. Говорить складно не шибко умеет, но жену и детей любит так, что аж дрожит над ними. А что ещё надо? Вон, пальто Светланы новое на вешалке висит — это Андрей настоял на покупке. У самого куртка уже замены просит, а он — жене обновку.
— Зачем, Андрей? У меня и старое пальтишко ещё ничего.
— Э, нет, Света! Ты у меня должна быть красивой! Мне куда в новой куртке ходить? На работу, в гараж — и старая сгодится. А тебе и в контору, и к детям в школу, и с подругами куда. Люди же на тебя смотрят, а обо мне думают: что это за мужик такой, если жена у него в обносках ходит? Разве не могу я себе позволить тебя порадовать?
— Ох, Андрей! За что мне небо такой подарок сделало? — обнимает Светлана мужа, а сама опять в рев. — Чем заслужила я такое счастье? Детдомовка, неумеха…
— Моя ты. И не реви! Нечего сырость разводить! Лучше улыбнись мне — и я порадуюсь.
Мужа Светлана проводила, у детей уроки проверила, чайник с плиты сняла и пирог из духовки достала. А Андрея всё нет. Магазин в соседнем доме — уже три раза обернуться успел бы, а ни слуху ни духу.
Тут и свекровь приехала. Светлану обняла, внуков гостинцами побаловала. А Андрея всё нет…
Светлана Галину Ивановну в детскую спровадила, а сама пальтишко накинула и бегом в магазин — мало ли! А только Андрея и там нет. Забеспокоилась Светлана, продавцов расспросила, по соседним дворам пробежалась — нет Андрея, как в воду канул! Заглянула ещё раз в магазин, купила сметану и домой — вдруг вернулся Андрей, а она гуляет?
— Не приходил… — встретила Светлану Галина Ивановна, и в голосе её слышалась тревога. — Может, случилось что?
— Ой, мама! Не надо накаркивать! — Светлана попыталась улыбнуться, хотя на душе у неё скребли кошки от нехорошего предчувствия. — Может, встретил кого? Языками зацепились — и о времени забыли. Вы же знаете, сколько у Андрея друзей!
— Всё может быть, — согласилась Галина Ивановна, но взгляд у неё остался озабоченным. — Подождём.
И они подождали. Час, другой, третий. А когда терпение кончилось и Светлана собралась по соседям бежать, на улице зажглись фонари — и Андрей вернулся.
— Вот! — вытащил он из-за пазухи маленького серого котёнка.
Дети завизжали от радости, тиская котейку. Галина Ивановна с тревогой глянула на хмурого сына. А Светлана ахнула, мигом заприметив и синяк на скуле, и сбитые костяшки на правой руке.
— Да ты, никак, дрался, Андрей?!!
— Было дело, — нехотя признался тот, опуская котёнка на пол.
— Рассказывай! Да по порядку! — велела Светлана, выпроваживая детей из кухни. — И хвостатый-то не блохастый часом?
— Домашний. Подарок мне такой сделали… на счастье.
Андрей сел, положил кулаки на колени и замолчал, не зная, с чего начать. Светлана засуетилась по кухне — перекись достала, чтобы мужу руки в порядок привести. Тот зашипел, точно рассерженный кот, и вдруг чуть не заплакал.
— Андрей, родной, что ты? — Светлана опустилась перед мужем на колени, заглянула ему в глаза и обняла покрепче. — Расскажи, Андрей. Легче станет!
Андрей собрался с духом и начал свой рассказ:
— Пошёл я, значит, за сметаной. По пути к мужикам в гараж заглянул — Палыч просил пособить с ремонтом, а я запамятовал. Машину его во дворе увидал и думаю: дай зайду, спрошу, что он хотел. Там справились скоренько, и я бегом к магазину. А у второго подъезда, гляжу, Петровна сидит. — Он прервался, сглотнул. — Это старушка из двадцатой квартиры.
— Знаю, — тихо сказала Светлана.
— Я поначалу-то и не разобрал ничего. Она в ладошки лицо уткнула и сидит, покачивается — вся дрожит, тихонько скулит. Ну, думаю, спрошу, а то мало ли? Вдруг обидел кто? Подошёл, а она ладошки от лица убрала… И там… — Андрей всхлипнул совсем по-детски и глянул на мать. — Мам, лица на ней не было! Один сплошной синяк. Глаз не видать, губы разбиты в кровь, а сама… даже заплакать нормально не может — только мычит что-то неразборчивое и стонет тихонько.
— Ох, Господи… — Галина Ивановна схватилась за сердце.
— Я скорую вызвал, а сам у неё спрашиваю: кто её так? А она головой качает, отвечать отказывается — то ли стыдно ей, что сама такого сына воспитала, то ли боится его ещё больше, чем побоев. За руки меня хватает, сказать что-то пытается — и ревёт. Ну, тут уж и мужики подбежали, стали разбираться что да как. И выяснилось, что это сын её так отделал…
— Не может быть! — ахнула Светлана.
— Как есть, Света. Он и сам это подтвердил, когда мы его за шкирку потрясли да насовали хорошенько, чтобы впредь неповадно было. — Андрей разжал и сжал кулаки, вспоминая. — Вызвали наряд, сдали его, а с Петровной я в больницу ездил — потому и припозднился. Её пока там оставили: с сердцем что-то, да и подлатать надо. Сильно он её помял, охламон такой Егорка. Сестрички её как увидели, забегали, пожалели. Я чуток успокоился и домой подался — понимал же, что вы переживаете.
— А кот откуда? — спросила Светлана.
— Так, от соседки Петровны. Она меня во дворе ждала — замёрзла как собачонка, а не ушла. Говорит, кошка у Петровны окотилась, одного вот только и принесла. Не успела Петровна её вовремя в порядок привести — погуляла где-то хвостатая. А сыну это не понравилось: он сначала кошку извёл, а потом за мать принялся. — Андрей покачал головой. — Старшенький-то у Петровны дельный: живёт где-то в другом городе, работает, семья у него. А младший, Егор… Избаловала она его, оно и понятно — поздний ребёнок. Да только ей это баловство боком вышло. Он то выпивкой забавлялся, то ещё чем пострашнее, а потом и вовсе с катушек слетел. А Петровна молчала, никому о том не рассказывала — стыдно ей было. Мать ведь: сама воспитала, самой и принимать. Так рассуждала. А только, зря, я считаю. Она старшего-то с мужем поднимала, а младшего — уже вдовой. Не хватило мальчонке мужского воспитания, не было рядом никого, кто пример подать бы мог да к ответу привести, если что не так. Вот и получился герой — голова с дырой. Ей бы старшему сыну рассказать, что тут младшенький чудит, а она молчала… Ну, ничего! У Петровны в сумке мобильник зазвонил — это Илья звонил, старший сын. Я и взял трубку, рассказал ему всё как есть. Сказал, что едет. И за матерью присмотрит, и младшему ума даст. А не получится — мы поможем. Не дело это, когда матерей обижают. Нельзя так! — Он помолчал, потом добавил уже спокойнее: — А котёнка, Света, давай оставим. Детвора давно кота просит. Пусть будет.
— Пусть остаётся, Андрей! — Светлана смахнула слёзы и снова обняла мужа. — Пусть!
Котейку назвали Маркизом. И Петровна ещё не раз вытирала слёзы, когда слушала от Андреевых ребятишек истории о том, что этот хвостатый вытворяет. Светлана с неё глаз не спустила: каждый день в больнице навещала. А как же — и домашним накормить, и бельё поменять, и веру в лучшее постараться вернуть. Это времени требует.
А после выписки Светлана помогла Петровне собрать вещи и проводила её на вокзал. Старший сын, Илья, решил не оставлять мать и забрал её к себе, поблагодарив Андрея и всю его семью за заботу и участие.
Помахала Светлана платочком вслед поезду, утёрла слезы и зашагала по перрону, торопясь домой — выходной ведь. Пора за пельмешки приниматься: свекровь в гости придёт. А ещё чаю хорошего купить надо успеть и сметаны свежей… Или Андрея попросить в магазин сбегать.
«Он не откажет», — подумала Светлана и улыбнулась своим мыслям.