Зеркало упало, но не разбилось.
Трещины моментально расползлись по нему едва заметной паутиной.
На этот раз женщина пнула по зеркалу ногой.
Раздался глухой треск деревянного каркаса, жалобно зазвенело серебро старинной амальгамы.
В осколках отразилось множество искаженных злобой лиц — все они нехорошо смотрели на неё своими мутными глазами, все они о чём-то демонстративно шептали, все пытались вынести ей жестокий и беспощадный приговор.
Она не могла понять — за что её мучают? И кто это делает ?
— Нет, нет, сжальтесь — пыталась прокричать женщина, она больше ни секунды не могла терпеть эту муку, почему этот мир так беспощаден к ней?
Она отшатнулась, споткнулась о перевёрнутый стул и упала на пол, разбила лицо.
Вокруг кружились голоса, кружились стены, кружилась сама реальность. Женщина свернулась калачиком, закрыла голову руками и зашептала — сначала быстро, потом всё медленнее, пока речь не превратилась в бессвязное бормотание:
— Я… я… не… воровка… я… писатель … я…творец …
Голос срывался. В ушах зазвенело. В глазах потемнело.
Последнее, что она почувствовала, — как пальцы, ещё секунду назад сжимавшие волосы, обмякли и безвольно упали на пол. Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.
А голоса… голоса остались. Они теперь были где‑то рядом — за стеной, под полом, в осколках зеркала, в котором она пыталась себя рассмотреть.
Странно, но в каждом зеркальном кусочке полностью отражалась её комната — вон как хорошо видна, даже крошечная канцелярская скрепка, и та умудрилась найти своё место в коварном зазеркалье амальгамы.
— А где она?
Взгляд женщины стал пугающим — не просто расфокусированным, а будто расколотым на фрагменты, как все эти осколки треснувшего зеркала.
Она судорожно заметалась, беспорядочно хватая предметы, ища хоть какой‑то опоры, хоть какой‑то знак свыше, что она ещё существует.
Её взгляд зацепился за крикливо‑алую губную помаду — броский оттенок, модный, вызывающий.
Точно такую же она недавно видела на губах успешной молодой писательницы, которую вторую неделю показывали по всем каналам: яркая брюнетка с длинными ухоженными волосами, уверенная, блестящая, настоящая. Как же она завидовала ей — у той всё было: талант, слава, красота…
А у неё, у « Земфиры», с детства — жидкие волосы, неуверенность, привычка прятаться за чужими мыслями, чтобы казаться умной.
— Зачем она врёт себе? Какая она Земфира? Она … она…
Женщина испуганно икнула. Как её зовут на самом деле?
В панике она перебирала варианты — Ольга … Татьяна… Надежда? А может Ленка? … но всплывал только один.
«Земфира» — последний псевдоним женщины, которым она подписывала свои песни перед отправкой на престижныезвукозаписывающие студии.
Её зрачки, расширенные до предела, почти поглотили радужку: чёрные круги на бледном фоне казались двумя бездонными колодцами, из которых на мир смотрела чистая, неприкрытая агония.
Дрожащими руками она схватила помаду. Пальцы не слушались: губы, словно под щедрой дозой адреналина — не хотели разжиматься. Женщина злилась — и от злости сжимала их ещё сильнее.
— Да открывайтесь же! — прошипела она сквозь плотно сжатые зубы.
Руки дрожали так сильно, что колпачок упал и покатился по полу. Женщина не заметила. Она сжала стик в кулаке, поднесла к лицу и с размаху провела по губам. Линия вышла зигзагом — неровная, размазанная, алая полоса протянулась от уголка рта к скуле.
Зеркало. Она прижалась к нему губами — раз, другой, третий. Отпечатка нет. Ни следа. Ни подтверждения, что она существует.
— Изыди, Сатана! — попыталась выкрикнуть Лиза
— Звала? — мужской голос прозвучал совсем близко.
— Ты не поверишь, — голос впустил в её жилище потоки горячего воздуха — я давно ждал этого момента. Женщину бросило в жар.
На стене тенью мелькнул мужской силуэт — высокий, стройный, с густой шевелюрой.
Он медленно приближался к ней, пару секунд, и женщина почувствовала, как волосатая рука по-хозяйски опустилась на её бедро, он жадно прильнул к её губам, она задыхалась, ей хотелось кричать, её тело забилось в конвульсиях.
Но голоса не было. Только хриплый, слабый выдох сорвался с губ — беззвучный, бессильный.
Мужчина исчез внезапно, как и появился.
Внутри неё всё разрывалось. Громко зазвучали голоса— не снаружи, а прямо в голове, тысячей шёпотов:
— Ты не писатель… Ты просто записная книжка, чужая, забытая на конечной остановке трамвая.
— Хватит врать себе… Ты не художник. Никогда им не была. Ты — маляр. Твои грубые руки могут лишь закрашивать облупившуюся краску в обшарпанном подъезде, замазать чужое, воровато, наспех, чтобы получить грош.
— Ты не поэт. Твоя душа — порванная струна, заводской брак, она не способна издавать звуки…
— Ты несчастный человек. А всё потому, что ты пытаешься быть копией… А у счастья нет двойников.
Голоса… Голоса… Разные — как скрежет ногтей по стеклу, как неодобрительный шёпот коллег за спиной, как протяжный вой голодного койота, как звук старой бормашины в кабинете у стоматолога…
Они множились, сливались, расходились на отдельные ноты — и снова обрушивались на неё лавиной.
И снова на стене появилась мужская тень…
Страшно. Она кинулась к окну, чтобы распахнуть шторы, впустить спасительный свет солнца.
Руки тряслись, дрожащими пальцами, которые никак не могли справится с тяжёлой тканью штор, она наконец-то распахнула их в разные стороны.
Сквозь грязное, давно не мытое стекло попытались прорваться тусклые солнечные лучи, но из‑за толстых потеков и разводов — они никак не могли пробиться в комнату.
Лишь один маленький лучик, робко проник сквозь толстый слой грязи и заплясал на осколках зеркала, рассыпанных по полу — он делал это озорно и весело.
Но женщина увидела в этом танце не свет. Не надежду. Не обещание утра.
Она увидела козни дьявола.
— Вот он! — закричала она, отступая назад, прижимаясь спиной к стене. — Вот его взгляд! Вот его оскал!
Лучик дрожал, прыгал по осколкам, отражался, множился — и в каждом блике ей виделось лицо — рогатое, ухмыляющееся, злое.
— Танец дьявола… — прошептала она.
Её голос вырвался наружу — громко, отчаянно, как крик раненого зверя, долгий и надрывный, полный боли и безумия. Он разорвал тишину, заполнил комнату, отразился от стен и вернулся к ней эхом — будто кто‑то другой, невидимый, смеялся ей в ответ.
Через полчаса в комнату вошли врач и два санитара. Их вызвали соседи, перепуганные до дрожи. Всю ночь за стеной раздавались страшные звуки — то ли плач, то ли вой, то ли безумный смех.
И поверить в то, что их издавала соседка по площадке, было невозможно. Эта тихая, неприметная женщина— могла растворится бесследно в любой толпе, если бы она вдруг пропала, близкие не смогли бы дать чёткого описания её внешности.
Как описать того, кого все видели, но никто не запомнил?
Про таких обычно в протоколах пишут — без особых примет.
— Как зовут? — спросил старый санитар Василич у женщины, молодой санитар растерянно озирался по сторонам, оглядывал хаос — разбитое зеркало, разбросанные вещи, дрожащую от испуга женщину в углу.
— Некогда беседы беседовать, не на свидании — резко оборвал его дежурный врач Иванов, доставая шприц.
— Дома разберёмся.Заходи справа, только аккуратнее, смотри, чтобы не пощипала, как вчерашняя «Леди Га-га- га». Я уже задолбался жене объяснять откуда у меня каждый день синяки в самых интимных местах случаются.
— А я пока укольчик замучу.
Молодой санитар Сашка, сегодня был впервые на выезде, он заметно растерялся, замер в нерешительности.
Он проигрывал старшим коллегам — и, в возрасте, и в опыте, зато щедро был одарён природой по телосложению — мощный, широкоплечий, с крепкими руками.
— На, держи покрывало, — бросил ему Васильич.
— Кидай на голову, только быстро, давай! Видишь,уже пена изо рта пошла — сейчас очередная волна накатит…
Сашка быстро кивнул, сглотнул слюну, кадык сразу ухнул вниз, он сделал шаг вперёд.
Женщина не сопротивлялась. Укол подействовал почти мгновенно — Санька осторожно подхватил её безвольное тело на руки, замер, словно боясь разбудить женщину, но той уже все было безразлично.
Врач убрал пустой шприц, вытер руки спиртовой салфеткой и бросил взгляд на новичка:
— Ну что, впечатлён?
Тот молча кивнул. Беззвучно, как рыбка, что-то прошептал губами.
Врач всё понял — тащи в машину, фиксируйте лежа, сидя тетка затечет, не разогнем а отделении, нам сейчас ещё придётся участкового ждать, соседи сказали, что она одна живет, без полиции не обойдемся.
— А… от чего они с ума‑то сходят? — тихо, будто-то разговаривая сам с собой, спросил Саня, когда женщину уже везли по больничному коридору в палату.
— Кто они? — Иванов сделал вид, что не понял молодого санитара.
— Ну, бабы…эти … почему с ума сходят ? Квартира есть, холодильник полный …
— А ты, однако, Сашек шустер, успел и в холодильник заглянуть? — откликнулся Василич.
— Да, нет, это я так, образно… У неё на столе бутылка шампанского стояла, фрукты по всей комнате валялись, дорогие … нынче фрукты … манго особенно…
Василич усмехнулся в усы:
— Имей ввиду на работе … ни …ни… Буратино помнишь? Сказку? Только сунешь нос в чужой очаг — разом разжалуют тебя из отделения в погорелый театр …
Но Сашке было не до плоских шуток Васильевича …
Ему хотелось узнать, почему люди сходят с ума, в данном случае — что случилось с этой женщиной? Почему она слетела с катушек?
В их разговор снова вмешался Иванов:
— По‑разному бывает…
— Чаще всего — от безделья.
— А ещё от «сучности своей бабской» — всё им мало… У мужа соседки всегда толще … кошелёк, и хрен … в огороде всегда слаще…
— Иногда от одиночества, но чаще всего от зависти и жадности… — вставил свои пять копеек мудрый Василич.
— Всё стараются пенки с чужого варенья снимать, а диабет штука коварная …— перебил его о чём-то своём Иванов.
— Или от того, что слишком долго жили не своей жизнью. Вот и лопается всё разом, как перетянутая струна.
— Мечты у них нет, понимаешь? Своей, собственной, вот они пытаются чужие зеркала разбить, а из осколков свою жизнь сложить…
— Понимаешь, о чём я?
Он понимал. Про мечту свою он давно уже всё понял. Поэтому он слушал врача внимательно, кивал, запоминая не слова даже, а интонацию, взгляд, жест — всё то, что не входит в учебники, но без чего не стать настоящим врачом психиатром.
А он им обязательно станет, он мечтал об этом с самого раннего детства.
Перед глазами Сашка мелькнуло обезображенное гримасами, безумное лицо больной — жирный след алой помады, вместо тонких губ, словно запретный знак: «Не отступай! Иди вперёд! Только вперёд! За своей мечтой!Чего бы это тебе ни стоило — чтобы увидеть собственное отражение в зеркале и улыбнуться ему…»
— Саш, ты на обед с нами пойдёшь? Или как? — окликнул его Василич.
— Не, — покачал головой Сашок. — Вчера мамулька моя в гости приезжала, пирогов привезла — с картохой и шкварками, ещё сладких, с вишнёвым вареньем, как я люблю. Книжку интересную приволокла. Вчера начал читать — зацепила. Вы идите, а я в машине дочитаю пока.
— Про любовь, что ли? Раз интересная… Или про кекс? — хитро сощурился Василич.
— И да, и нет… Скорее про любовь к себе.
— Очередная психологическая мура … — Василич зевнул.
— Да нет, жизненная, зачётная
— Как называется?
— «Украденный сюжет».
— Если украденный — значит, детектив, — подытожил их разговор Иванов, тоже громко зевая.
Он не спал уже вторые сутки — из‑за этой оптимизации в сфере здравоохранения графики дали существенный крен в сторону ненормированного рабочего дня.
— Да я же говорю, я ещё не дочитал, — отозвался Сашок, — там по сюжету главная героиня случайно получает доступ к рукописям своей погибшей подруги‑писательницы. У той осталось двое несовершеннолетних детей. Героиня выдает рукописи за свои и добивается успеха. Получает престижную премию литературную.
Он сделал паузу, вспоминая детали, и продолжил:
— Но дети подрастают и начинают преследовать её везде — на конференциях, выставках, в крутом офисе, в элитном закрытом посёлке. Они следуют за ней — как призрак умершей подруги, толкая её на преступление…Она постепенно сходит с ума…
— А я уже подумал, что и вправду что‑то интересное научились современные писаки писать, — хмыкнул Иванов — Последнее время, что за книгу ни возьми — почерк только одного автора угадывается…
— Какого?
— Какого, какого? ИИ! Всё как под копирку. Бросай ты эту муть, пошли есть. Такой сюжет тебе гарантирован нашим государством и рабочим графиком — по 12 часов в день. Украденный сюжет… — усмехнулся он, похлопав Сашку по плечу. Обещаю, ты тут таких исповедей наслушаешься, таких детективов и триллеров насмотришься.
— Запомни, Сашок, самый гениальный писатель на свете один — это наша судьба!
Сашок улыбнулся, захлопнул книгу и послушно двинулся следом за коллегами.
На кассе вспомнил, что забыл карту в куртке, начал хлопать себя по карманам, в поисках нала — в голове закрутились строки из « Украденного сюжета» — деньги не пахнут …
Врёт главная героиня, оправдывает себя — пахнут, ещё как пахнут… тошнотворно… тухлой капустой больничной баланды … смердят безумием… воняют нечистотами больничных палат …выгнивают рвотными душевными ранами…
ПОСЛЕСЛОВИЕ
На этой неделе, я в очередной раз услышала от коллег, что мои старые рассказы и стихи снова стали популярны среди местных авторов.
И сегодня, прямо с утра, мне ещё раз про это намекнули… Что сюжеты моих стихов и рассказов вошли в не написанную мной ещё книгу — Украденный сюжет.
А ещё в комментариях прилетел ответ — деньги не пахнут…
Муза решила ответить в очередной раз на эту тему, вот в такой форме. В форме Авторского рассказа!
А завтра отвечу на другой вопрос — что я думаю, по поводу « украденных сюжетов» и обработки их с помощью ИИ, и попытки их выдать за свои… ?
— Какие чувства я испытываю, когда вижу свои « сюжеты» после обработки ИИ — спросили меня. Поделюсь завтра,
Обняла всех ! Кто живёт по своим собственным сюжетам.
Гляньте на надпись, понимаю, что сложно рассмотреть, но попытайтесь улыбнулись?
Всем хорошей недели… До завтра.
До откровенного разговора…
✅ Если Вам понравился мой материал — отреагируйте ! Поставьте лайк! Оставьте на память свой автограф в комментариях! Подпишитесь на мой канал, чтобы не потерять его в океане безбрежного моря, под названием— Дзен!
✅ Очень сложно писать в стол равнодушия! Ваше внимание — это чаевые для настроения Музы!
✅ Спасибо большое за СТЕЛЛЫ— непривычно, но очень приятно ! Спасибо, что помогаете продвижению моего канала