Самая громкая и, без преувеличения, самая скандальная премьера этого театрального сезона в Москве разыгрывается не на сцене МХТ имени Чехова, а в публичном пространстве. Главная партия досталась не исполнителю заглавной роли Юре Борисову, а самому спектаклю, который стал предметом спора между художественными поколениями, эстетическими вкусами и, как это часто бывает в России, между «своими» и «чужими». Спектакль режиссёра Андрея Гончарова, где принц датский катается на роликах в осыпающейся фольге и пилит табуретки, вызвал не просто зрительский интерес — он спровоцировал тектонический сдвиг в театральном дискурсе. И когда на авансцене с дипломатичным, но предельно честным разбором полётов появился народный артист Николай Цискаридзе, стало ясно: это не просто спор о качестве постановки.
Началось всё, конечно, с ажиотажа. Ещё до того, как занавес открылся, вокруг «Гамлета» сформировалось то, что психоаналитики назвали бы первичной сценой. Звезда «Аноры», номинант на «Оскар» Юра Борисов — фигура, чьё появление на театральных подмостках было обречено на аншлаг, независимо от того, что именно он будет делать на сцене. Ажиотаж достиг такого накала, что при официальных ценах от 3 до 50 тысяч рублей билеты у перекупщиков взлетали до 200 тысяч, что сопоставимо с бюджетом недорогой подержанной иномарки.
Это уже не театр в его классическом понимании — это событие, где ценность билета определяется не качеством драматургии, а статусом имени на афише. На этом фоне возникла тревожная иллюзия, будто толпа, заплатившая огромные деньги, автоматически получает право на шедевр. И этот разрыв обозначил самый жёсткий критик спектакля — Олег Меньшиков.
Художественный руководитель Театра имени Ермоловой не стал церемониться, назвав увиденное «театральной катастрофой» и добавив: «Театр породил чудовище».
Меньшиков, человек старой, монументальной школы, для которого Шекспир — это всё же не поле для экспериментального «капустника», был неприятно поражён тем, что постановка, по сути, высмеивает саму идею трагедии. Его раздражала не столько игра актёров, сколько режиссёрская беспомощность, прикрытая бравадой «я так вижу».
«Это КВН, причём сегодняшний», — припечатал он, комментируя попытки под видом смелых реплик протаскивать конъюнктурные шутки.
«Скудоумие и слабоумие должны наказываться по закону», — эти слова Меньшикова, выдернутые из контекста театральной рецензии, звучали уже как прокурорский приговор всей молодой режиссуре.
Ответ со стороны защитников спектакля не заставил себя ждать, и он оказался не менее эмоциональным, но выдержанным в иной, почти фарсовой тональности. Актер Андрей Максимов, исполнивший в том же «Гамлете» роль Клавдия, опубликовал в ответ на критику Меньшикова пост, который мгновенно стал вирусным: «Очень хорошая добавка — Магний B6. Примите две таблетки за 30–40 минут до сна. Очень помогает. Здоровья вам!».
И если Меньшиков говорил о катастрофе театрального мышления, то Максимов перевёл стрелки на область личной неприязни и физиологии, что лишь усугубило раскол. Для одних это был остроумный щелчок по носу ретрограда, для других — проявление той самой бескультурья и неспособности держать удар, которые и критиковал Меньшиков. Это противостояние иллюстрирует главную проблему современного театрального дискурса: когда аргументы заканчиваются, в ход идут оскорбления и медицинские диагнозы.
Именно в этот момент в информационное поле входит Николай Цискаридзе, чьё появление всегда знаменует собой начало не разборок, но рефлексии. Артист балета, известный своим острым языком и безупречным вкусом, дал интервью Надежде Стрелец, в котором занял редкую и, пожалуй, единственно правильную позицию: третейского судьи, дистанцированного от обеих сторон. Цискаридзе был на втором показе и не стал скрывать, что эстетически постановка ему чужда: «У меня восприятие Шекспира — монументальное. Эстетика этого "Гамлета" — не моя».
Он не стал восхвалять Юру Борисова, уточнив, что не является ни его поклонником, ни защитником.
«Я сам танцевал в Шекспире очень много», — добавил он, тем самым подчеркнув, что его мнение основано на глубоком знании материала, а не на сиюминутных симпатиях.
Но главный тезис Цискаридзе лежал совсем в другой плоскости. Он не стал оспаривать ни критику Меньшикова, ни вольности режиссуры Гончарова. Он указал на фундаментальную несправедливость выносить окончательный вердикт по «сырому продукту».
«Я присутствовал на втором показе и понимаю, что это был еще достаточно сырой продукт», — заявил он. По его мнению, драматической постановке нужно время и несколько показов, чтобы артисты могли раскрыться и команда могла «срастись».
В этом заявлении — огромная мудрость, которую утратила современная культура с её ускорением и мгновенной реакцией. Театр — это не кино, где результат фиксируется на плёнку и остаётся неизменным. Театр — живой организм, который «дозревает» в процессе диалога со зрителем. Судить спектакль по первому или второму показу — всё равно что оценивать вкус вина, которое ещё бродит.
Интереснее всего рассуждения Цискаридзе о природе того шума, что поднялся вокруг премьеры. Он отметил, что недовольство зрителей и острота полемики — это не столько реакция на художественные просчёты, сколько следствие «недостатка любви» в обществе.
«То, что это стало бурлить, это потому что многие считают: "Как хорошо, наконец кто-то сказал правду!" А другие: "Он явно преследует какую-то цель". Грустно». Это наблюдение главное. В современной России, где публичное пространство давно стало ареной для сведения личных счетов и утверждения статуса, любое культурное событие рискует превратиться в повод для выяснения отношений. «Гамлет» в МХТ стал просто самым ярким зеркалом этого процесса: одни увидели в нём торжество безвкусицы и вседозволенности, другие — глоток свежего воздуха в закостеневшем театральном болоте.
Что же мы в итоге имеем? С одной стороны — очевидный режиссёрский провал, если оценивать постановку с точки зрения классической драматургии. Критики справедливо указали на то, что оригинальный текст Шекспира подвергся агрессивной адаптации: убраны ключевые монологи, импровизации и современный сленг замещают многовековую поэтическую мощь. Меньшиков прав, когда говорит, что «ни одной мысли нет, даже зарождение мысли отсутствует». Даже сторонники Борисова признают, что его нервный, дерганный Гамлет, который выкрикивает монолог «Быть или не быть», когда его заколачивают в коробку, — это скорее крик отчаяния современного поколения, нежели осмысленная рефлексия датского принца.
И всё же в этом спектакле есть нечто большее, чем просто неудачная постановка. Андрей Гончаров, возможно сам того не желая, срежиссировал грандиозный перформанс о состоянии современного российского театра. И этот перформанс называется «Раскол». В одном углу ринга — хранители традиций с их монументальным Шекспиром, требованиями к мастерству и ужасом перед дилетантизмом. В другом — молодые, дерзкие, подкованные на кино- и телевизионных площадках, для которых театр — это не храм, а площадка для самовыражения, где роликовые коньки и фольга — не хулиганство, а полноправный художественный приём. И посередине — зритель, купивший билет за 50 тысяч рублей, который уже не знает, не обманули ли его.
Мнение Цискаридзе в этом хаосе — как голос разума. Он не требует закрыть спектакль, но призывает дать ему жизнь. В своём интервью он дал понять, что искусство — это не конкурс популярности и не трибунал. Это долгий, мучительный и часто конфликтный процесс поиска формы. Театр жив, пока он вызывает споры, пока на его сцене рождаются «чудовища», которых потом, возможно, будут изучать в театральных вузах как смелый, пусть и провальный, эксперимент.
Пусть «Гамлет» с Юрой Борисовым оказался сырым продуктом. Но, как точно заметил хореограф, «сырой продукт» имеет право на место в лаборатории. А вот тот общественный резонанс, который он вызвал, — это уже готовое, выверенное блюдо, в котором каждый ингредиент говорит о нас самих куда больше, чем о датском принце.