Было уже прохладно, а Люба всё сидела под навесом, закутавшись в старую куртку и спрятавшись от родительских глаз. Да и не только от родителей. От всех спряталась. Сидела на старой скамейке, которую еще дед сделал, когда Люба была маленькая.
Здесь, в этом потаенном закутке, нашла Любу бабушка. Ефросинья была еще крепкая, но тучная. Бралась за любую работу в огороде, держала поросенка, кур и помогала сыну и его семье. Люба – младшая внучка Ефросиньи.
- Ты чего спряталась? – спросила она, появившись неожиданно. Жила Ефросинья по соседству, через три дома. – Чего мысли жуешь?
Люба вздрогнула, недовольно усмехнулась. – Ну, баб Фрось, ты как скажешь… и откуда только берешь такие слова?
Ефросинья повела плечом. – Из кармана, - и рассмеялась. Ее морщинистое лицо улыбалось, настроение было хорошим, хотелось, чтобы и внучка радовалась. – Ну чего пригорюнилась? Али не рада, что замуж позвали? А может не люб он тебе?
Люба резко повернулась, платок на ее голове чуть сполз назад, Ефросинья шершавой рукой поправила его. – Холодно, не простудись, - сказала бабушка.
- Люб мне Толя, поэтому и думаю…
- А о чем думать? Сама же сказала, сватать приедут, все у вас договорёно, чего еще тебе надо?
- Правды! – Губы у Любы задрожали, плечи затряслись, она еще сильнее запахнула куртку, будто холодно ей.
- Ой, батюшки, вот ещё нам не хватало слякоти, чего стряслось-то?
Люба, зная с детства, что бабуля ее верный друг, уткнулась носом ей в плечо и разрыдалась. – Я же… был у меня до него…
- Кто был?
- Ну как там говорят, не девчонка я… чего делать-то?
Ефросинье стало не до смеха и не до улыбок, она огляделась, нет ли кого рядом, потом стала расспрашивать внучку. Она ведь считала, что замуж Любушку отдают, как тот цветок, на котором и шмель не сидел. А тут такие признания.
Люба перестала плакать и рассказала историю годичной давности. Приезжал к ним из района Борис Кудельский, двадцатидвухлетний высокий парень; делать ему тут особо нечего, приехал за компанию с парнями. Такое часто бывало, соберутся и рванут на мотоциклах в какое-нибудь ближнее село или деревню, чтобы себя показать и на других посмотреть. Встретил Любу, понравилась ему, сразу целью задался, покорить ее сердце и тело заодно. Но Люба об этом не думала, понятие о невинности имела. Хоть и молодой, но прозорливый Боря, сразу понял, эта девушка - орешек крепкий, тут особый подход нужен.
Приезжал несколько раз в неделю, но не приставал… может быть вот эта тактичность и покорила Любу, в общем, прониклась она к нему всей душой. Ну, а Боре не душу, а тело надо было. Позвал проехаться до берега реки, что за селом. Прокатил. А мотоцикл сломался. А тут еще дождь случился, прямо ливень, промокли до нитки, а до села далеко. Там сарай какой-то заброшенный стоял, строение все в дырах, но крыша есть, укрыться можно. Там они и стали пережидать непогоду. Борис так промок, что замерз, трясет его. Люба испугалась, думала заболел. А он к ней тянется, согреться хочет, она прильнула к нему, они ведь и про любовь уже говорили, Борис накануне так и сказал, что сватать приедет с родителями, увезет в райцентр, а потом в город.
Люба доверилась, думала помочь ему надо, чтобы согрелся, да не дрожал как осиновый лист, у него, ведь, кажется, губы посинели. Когда поняла, просила «не надо». Но между «не надо» и «надо» такая тонкая грань…
Дождь перестал, ветер начался, и они стали собираться, возвращаться надо. «Мотоцикл придется вести, сломался вконец», - раздраженно сказал Борис, будто и не было тех слов и ласк, которыми недавно одаривал Любу.
А она еще не поняла, поверила, что этот симпатичный парень - ее будущий муж. Борис всю дорогу молчал, потом, перед тем, как в село войти, чмокнул на прощание в щеку и повел мотоцикл к своему знакомому, чтобы помог с ремонтом.
Потом они снова встретились, но Борис про женитьбу ни слова не сказал, а потом и вовсе приезжать перестал. Поняла она, спустя месяц, что все было пустым обещанием. И мотоцикл сломался как раз на руку Борису, и дождь их застал к несчастью Любы. То ли плакать, то ли винить… а кого винить? Кроме себя никого не винила, только на душе горько было.
Родители не могли понять, девчонке двадцать лет стукнуло, а она дома сидит. А ведь хороша собой, темненькая, глаза одни чего стоят, вон какой взгляд пронзительный… ей бы парня хорошего да замуж. Старшую сестру выдали, теперь можно и младшую. Но Люба дома сидела, только на работу и ходила, а больше никуда.
Подружки вытянули в кино, фильмы каждую неделю в доме культуры крутили. Стала хотя бы в кино ходить, так и прошло полгода. А потом Толя стал за ней ходить. Она и не заметила, когда он из армии вернулся, вот недавно обратила внимание. А он сразу признался, давно о ней думает.
Люба сначала от него подальше держалась, горький осадок остался после встречи с Борисом, который и не думал на ней жениться, а коллекционировал невинных девчонок, будто жемчуг собирал, и такого жемчуга у него, наверняка, целое ожерелье на шею наберется.
А теперь Толя… хороший он, видит, что хороший, а довериться не может. А он и не напирает, только рядом ходит, а то вдруг подарок какой привезёт, чаще конфеты, да шоколадки. И только когда замуж предложил выйти, тогда и поцеловал.
Любе Толя тоже понравился, оттаяло ее сердце, душа запела от радости, уже представила, как они жить дружно будут, какие дети красивые у них родятся. И вот недавно Толя сказал, что родители знают, придут к родителям Любы, чтобы все как положено было, чтобы договориться о свадьбе.
И тут Люба испугалась. Вспомнилось, как год назад доверилась Боре, как случилось то, чего не хотела… но ведь сама согласилась, добровольно. То ли голову он ей вскружил, то ли она пожалела его продрогшего, сама не понимает, как получилось. И теперь Толя сватается, а потом свадьба, а потом… потом эта ночь. А Толя, он ведь такой чистый, такой внимательный, пылинки сдувает с Любы, когда обнимает, боится лишним движением обидеть, омрачить их встречу. И, конечно, чистой Любу считает.
Вот это всё и рассказала Люба бабушке Фросе. Рассказала, а сама посмотреть на нее боится, стыдно ей.
- А ты точно сама? Может он тебя… силой что ли…
- Нет, не силой, это я сама так к нему потянулась, ну жалко стало, да еще такие слова говорил, никогда таких слов не слышала, согреть мне его хотелось…
- Поздно я тебе об этом говорю, но все равно знай: холодное сердце ничем не согреешь. А у Бориски, видно, сердце совсем заледенело, если жалостью твоей попользовался… ну да Бог ему судья.
- Мне-то что делать? – взмолилась Люба. – Люблю Толю, а как на свадьбе быть… он ведь думает, у меня никого не было.
Ефросинья тяжело вздохнула несколько раз, а потом сказала: - Совестливая ты. Расскажи ему все.
- А потом что? – спросила Люба. Мысль, рассказать, у нее тоже появлялась, но страшно было.
- А потом гляди, как поведет себя, чего скажет. Вот тогда и поймешь, будет ли осуждать тебя, или примет как есть. А потом сама решишь.
- Страшно, бабуля…
- Страшно? Значит боишься потерять, любишь значит. Но по-иному нельзя, лучше нынче сказать, до сватовства.
- Попробую… ба, ты меня сильно осуждаешь?
- Я себя ругаю, не доглядела… и какими тропками он тебя водил и возил, что никто не видел…
- Бабушка, я верила и не поняла сразу, что это он так просто, вовсе не собирался жениться…
- Ладно, не кори себя, делай, как сказала.
Люба оделась тепло, потому что с каждым осенним днем было все холоднее. И все же ей стало холодно, казалось, продрогла. А всё потому, что переживала, с чего начать, как сказать. Толя не мог понять, что с Любой. Он закрывал ее от ветра, готов был снять свою куртку, чтобы согреть, но она отказалась. – Не надо, а то сам простынешь.
А потом она выпалила всё одним махом, признавшись, что был у нее парень до него, думала, всерьёз, а оказалось - пустое все.
Присели они на поваленное дерево, и она все это ему рассказала. Он сначала напрягся, даже на шее жилка стала пульсировать, и совсем не обращал внимания, что ветер треплет его светлые волосы.
- Ты его до сих пор любишь? – спросил он.
- Я? Люблю? Да что ты? Это было как вспышка, все так быстро, я даже не поняла, зачем я это сделала. А рассказала тебе потому, что не хочу ничего придумывать, знай правду с самого начала. – Сказала она, а сама затихла, казалось, сердце в комочек сжалось, ведь сейчас ее судьба решается.
- Значит, ты его не любишь… - сказал задумчиво Анатолий. – Знаешь, Люба, а у меня ведь тоже история была… я в прошлом году у сестры в городе недолго жил, так вот там девушка… ну женщина одна, она молодая еще, так вот с ней встречался. Замужем она. Мы как начали встречаться-то, она сказала, что от мужа уходит, разлюбила и все такое… а я тоже голову потерял, думал, ну все, разведётся, женюсь на ней. А потом вдруг все оборвалось, сказала, к мужу вернулась и всё. Я даже не понял, что это было.
Люба слушала и стала кутаться в пальто, чтобы совсем не замерзнуть.
- Что же я тебя на холоде держу? – спохватился Анатолий. Оба поднялись, он взял ее за руку. – Пойдем в клуб, там отогреемся. Твои в воскресенье дома будут?
- Да вроде никуда не собирались.
- Ну значит придем, я своим скажу, чтобы готовились.
- Толя, а ты…
- Что я? Люблю я тебя… а ты? Ты точно меня любишь?
И Люба обвила руками его шею, в глаза посмотрела, пока слова искала, чуть не расплакалась. – Только тебя и люблю.
***
Снег крупными хлопьями пробрасывало все чаще, хотя еще по календарю осень. Родители Любы готовились к свадьбе. Сама Люба вроде радовалась, но иногда печаль появлялась в ее глазах.
- Бабуля, сделала все, как ты сказала, Толя любит меня, а вот у меня все равно на душе тяжело… почему так?
- А ты, чай, не разлюбила его?
- Нет, что ты, еще больше люблю. Он и внимания не обратил, что там с моей невинностью, но мне как-то не по себе…
- Ага, значит так, нынче баню растопим… скажи отцу, чтобы растопил специально для тебя. А я приду, там кое-что сделаю, ну и ты будь готова.
- К чему готова?
- Очиститься, смыть все…
- Бабуль, так уж больше года прошло, я сколько раз в бане мылась…
- Мылась, да не все смылось, делай, как говорю.
***
Париться Люба не очень любила, но в этот раз готова была подставить свое упругое тело под березовый веник. И Ефросинья, несмотря на то, что уже тяжело ей, старалась «выбить» из внучки все плохое, что с ней случилось. А еще в предбаннике и в самой бане пахло травами, да такой стойкий аромат, что даже в полотенце и в одежду впитался.
Сама Ефросинья порядком устала. Даже дурно стало ей.
– Бабуль, хватит, тебе уже плохо.
- Ой, ничего, счас водички, да накапай мне, чтобы сердце в меня вернулось, а то подпрыгивает до небушка.
Люба уже забыла про себя и старалась привести в чувство бабушку.
– Не бойся, живая я… ты сама как? – спросила Ефросинья.
- Как будто заново родилась…
- Ага, полегчало твоей душеньке… а тело, внученька, это всего лишь тело… ты главное, не кори себя, да Толика люби.
***
В ту ночь ни Люба ни Толя не вспомнили про невинность, будто все у них было впервые. И никогда потом он не вспоминал. Нет, помнил, конечно, любовь их помнил, которую сохранили до сих пор. А Люба потом понять не могла, а может и не было ничего тогда с Борей (на самом деле было, но ей уже казалось, не было), в сердце у нее только один Толя.
Ясный день в МАХ можно подписаться