Я перебирала документы на столе, когда завибрировал телефон. Экран показал 'Мама'. Четыре часа дня, пятница. Она в это время никогда не звонит – ждёт вечера, дешевле.
Я взяла трубку.
– Ты где?
– На работе, мам. Что случилось?
– Приезжай. Тут Илья со своей... с женщиной. На даче. В беседке сидят, чай пьют. Я не знаю, что делать.
Я отложила папки. В приёмной гудел копир, кто-то заполнял бланк у стойки, но я уже не слушала.
– Как – на даче? Откуда ключи?
– У него свои, дочка. Сказал: это и его дача тоже. И эта сидит, улыбается. Я ушла в дом, заперлась в дальней комнате, звоню тебе. Приезжай.
Я опустила телефон и глянула на часы. До конца работы два с половиной часа. Не отменить, не передвинуть – запись плотная, люди с талонами, ждали неделю.
Следующие два с половиной часа я принимала документы на регистрацию собственности. Когда вышла на улицу, уже темнело. Села в машину, завелась и только тогда прокрутила в голове мамины слова целиком: 'Илья со своей женщиной сидят в беседке, пьют чай'.
С Ильёй мы развелись полтора года назад. Развод через суд – делили квартиру. Другого совместного имущества у нас не было. Машина его, куплена до брака, я на неё не претендовала. Квартиру брали в ипотеку, работали официально, суд поделил пополам. Я выплатила ему компенсацию за его часть – заняла у мамы и брата, отдавала почти год.
А дача – отдельная история. Дача записана на отца. Семь лет как папы нет, мама вступила в наследство, и я к этому участку по документам отношения не имею. Я просто дочь. Илья – никто.
Но он, видно, считал иначе.
За городом пятничная пробка уже рассосалась, до дачного посёлка я добралась за час. Заехала в ворота, заглушила двигатель. Свет горел на веранде и в кухне. На стоянке – его машина, серый седан, и рядом мамина под чехлом.
Я вошла в дом, разулась. Мама сидела на кухне, перед ней стояла кружка с чаем. Увидела меня – выдохнула. Я сняла куртку, повесила на крючок и вышла на заднее крыльцо.
В беседке горел фонарь. Илья сидел на лавке, локти на столе. Рядом женщина – лет тридцати пяти, светлые волосы до плеч, джинсы, блузка. Перед ними две кружки, заварочный чайник, вазочка с печеньем. Мамино печенье.
Я подошла. Илья поднял голову, и я увидела знакомое выражение: он ждал, что всё будет по его правилам.
– О, приехала, – сказал он. – А мы тут с Татьяной чай пьём. Присоединяйся.
Татьяна, значит. Она посмотрела на меня с любопытством, потом перевела взгляд на Илью. Никакой тревоги. Похоже, он ей обрисовал ситуацию так, будто я могу немного повозмущаться, но в итоге признаю его право здесь быть.
– Илья, ты зачем приехал? – спросила я.
– Как зачем? На дачу. Лето. Мы с Татьяной решили шашлык сделать. Места всем хватит.
– Это дача моего отца. Собственница – моя мама. Мы с тобой в разводе. Ты здесь никто.
Он чуть подался вперёд, и улыбка у него стала другая – натянутая.
– Слушай, давай без этого. Я здесь десять лет грядки копал. Забор ставил. Беседку эту сам строил. Крышу перекрывал. Твой отец мне спасибо говорил. Какая разница, что там в документах? Здесь всё родное. Я не чужой человек.
– Ты стал чужим, когда мы развелись. Ты это понимаешь?
Он не ответил. Татьяна тронула его за рукав.
– Илья, ты же говорил, что договоритесь.
Я повернулась к ней.
– Он вам что именно сказал?
– Что у вас общая дача, семейная. Что его бывшая тёща не против, отношения хорошие. Я не знала, что всё иначе.
– Отношения? – я посмотрела на Илью. – Ты маму сегодня видел. Она заперлась в комнате и звонила мне оттуда. Это ты называешь 'не против'?
Илья поморщился – так, будто я сказала что-то мелкое, что не стоило выносить при посторонних.
– Она всегда была нервная, твоя мама. Ты сама знаешь. Я к ней с уважением, с цветами приехал, с коробкой конфет. Сказал: 'Надежда Степановна, принимайте гостей'. А она в слёзы и убежала. Ну что это? По-человечески нельзя?
Я смотрела на него и понимала: он не притворяется. Он правда так думает. Приехал с цветами и конфетами – значит, он хороший. Строил беседку десять лет назад – значит, беседка его. Женился на мне когда-то – значит, мои родители должны оставаться его семьёй навсегда.
Мама вышла на крыльцо и встала, обхватив себя руками. Я оглянулась.
– Мам, ты как?
– Нормально. Только домой хочу. Спать хочу. А они сидят.
Илья поднялся из-за стола. Он был выше меня на голову, и я вспомнила, как раньше эта разница в росте давила во время споров. Он не угрожал – он никогда не угрожал, – но умел встать так, чтобы ты чувствовала себя обязанной оправдываться.
– Я хочу, чтобы вы сейчас же уехали. Оба. И ключи оставь.
– Ключи? – он усмехнулся. – С какой стати? Это мои ключи, я их делал за свои деньги, когда твой отец попросил.
– Отца нет, Илья.
– Я знаю. Я был рядом в то время. Я помогал чем мог.
Вот этого я не ожидала. Он ударил в ту точку, которую я сама когда-то считала важной. Он действительно был рядом, когда папы не стало. Действительно помогал. И я тогда, сквозь горе, была ему благодарна. И он теперь использовал это как аргумент.
Я села на лавку напротив него. Татьяна молчала, опустив глаза. Видно было, что она не хочет участвовать.
– Илья, послушай меня внимательно, – сказала я. – Ты был женат на мне. Мы развелись. Имущество поделили по суду. Квартира теперь моя, я выплатила тебе компенсацию. Дача – собственность Надежды Степановны. Ты не имеешь к этому участку никакого отношения – ни по закону, ни по совести. То, что ты здесь работал когда-то, – это был твой выбор. Ты жил с нами, помогал. Спасибо тебе. Но это не даёт права приезжать сюда через полтора года после развода и приводить новую женщину. Понимаешь разницу между благодарностью и собственностью?
Он помолчал. Потом качнул головой.
– А ты всё не успокоишься. Я думал, взрослые люди могут остаться в нормальных отношениях. Развелись – ну и что? У меня к твоей маме претензий нет, у неё ко мне, надеюсь, тоже. Сидели бы сейчас, чай пили, вспоминали. Я Татьяне про твоего отца рассказывал. Как он меня учил плодовые деревья обрезать. Он меня уважал, между прочим.
Сзади всхлипнула мама. Я обернулась. Она стояла, прижав руку ко рту.
– Илья, – сказала она тихо, – отец тебя уважал, да. Только после того как его не стало, здесь живу я. А ты приехал без звонка, поставил меня перед фактом. Дочка, скажи ему. Я не могу больше.
Я встала.
– Ключи. На стол. Сейчас.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах то, чего не замечала за годы брака, – простую обиду человека, у которого отнимают то, что он считал своим. Не злость. Именно обиду. Он правда не понимал.
– И что, ты вызовешь полицию? – спросил он.
– Если понадобится – вызову. Но я надеюсь, не доведёшь. У тебя в багажнике шампуры. Ты приехал отдыхать. Представь, что перепутал адрес. Бывает.
Татьяна вдруг поднялась и взяла сумку.
– Илья, поехали. Я же просила – сначала убедись, что всё нормально. А ты сказал 'всё схвачено'.
Он бросил на неё быстрый взгляд, и я поняла: этот разговор у них уже был. Она сомневалась. Это он её уговорил. И теперь при ней его выставляли – при новой женщине, перед которой он хотел выглядеть хозяином, человеком с историей.
Он медленно вытащил из кармана связку. Отстегнул два ключа. Положил на стол.
– Держи. Только запомни: ты меня выгоняешь. Не я ухожу.
– Я запомню.
Он развернулся и пошёл к машине. Татьяна задержалась на секунду, посмотрела на меня, хотела что-то сказать – и не сказала. Пошла следом.
Хлопнули дверцы. Завёлся двигатель. Свет фар прошёлся по забору, по яблоням, по беседке. Машина выехала за ворота.
Я села на лавку. Мама подошла и села рядом.
– Ты как? – спросила она.
– Нормально. А ты?
– Стыдно. Перед той женщиной. Она-то при чём? Он ей, наверное, наплёл с три короба.
– Это его ответственность, мам. Не твоя.
Посидели молча. Я взяла из вазочки печенье – рассыпчатое, мамино. Откусила. Потом встала, собрала кружки, отнесла в дом. На кухне горел свет, и всё было как обычно – календарь на стене, магниты на холодильнике, полотенце на крючке. Ничего не изменилось.
Мама вошла следом, поставила чайник на плиту. Обычный, со свистком – электрическому она не доверяет, говорит, вкус не тот.
– Он больше не приедет? – спросила она.
– Не знаю. Если приедет – вызывай участкового. Документы у нас в порядке.
Я смотрела на закипающую воду и думала: сколько ещё таких историй происходит каждый день. Люди расходятся, делят квартиры, мебель, посуду, а кто-то продолжает делить то, что ему никогда не принадлежало, – чужое прошлое, чужую землю, чужое уважение. И аргумент один: 'Я же там был, я же помогал, я же часть семьи'. Как будто семья – это кооператив, куда вносят трудовой пай.
Я осталась у мамы ночевать. Утром мы вместе перебрали ящик с инструментами в сарае, и я нашла старый складной нож, который Илья когда-то точил вечерами, сидя на крыльце. Я положила его в коробку вместе с ещё какими-то его мелочами – катушкой лески, парой отвёрток, – заклеила скотчем и написала его адрес. Отправлю почтой. Чтобы не было повода заехать 'за своим'.
Мама ходила по участку, подвязывала помидоры. Я смотрела на неё из окна и вспоминала, как папа говорил: 'Дача – это место, где ты должен чувствовать покой. Иначе зачем она нужна'.
Покоя не было. Но ключей у Ильи больше не было.
Через три дня он позвонил. Не мне – маме.
– Надежда Степановна, я хочу забрать саженцы смородины, которые сажал три года назад. Это мой сорт, я его специально заказывал.
Мама позвонила мне.
– Что ему сказать?
– Скажи: пусть едет в питомник и покупает саженцы там. Это земля. Вросло – значит, не его. Так и передай: 'Вросло – не твоё'.
Она так и сказала. Илья бросил трубку.
Больше он не звонил. Но я знаю, что он до сих пор кому-то рассказывает, какая у него была бывшая жена, выгнавшая его с родной дачи. Может, у него даже есть своя версия, где он главный пострадавший. У каждого своя правда.
Только есть документ о собственности. И есть мама, которая теперь выходит в сад без страха, что у калитки вдруг остановится чужая машина.
Этим летом мы сами пожарили шашлык. В беседке. Под фонарём. Было тихо.
Когда я переставляла табуретку, под столом нашлась старая монета – пять рублей, ещё с двуглавым орлом. Илья вечно терял мелочь. Я покрутила её в пальцах и положила в кухонный ящик, туда, где лежат ключи от сарая. Пусть лежит.