Он называл ее источником всего. А потом почти всю оставшуюся жизнь делал так, чтобы никто не смог ее прочитать.
Скажу честно: еще до того, как я впервые раскрыл Красную книгу, я уже решил, чем она для меня является.
Мне казалось, что это не столько труд великого психолога, сколько странный, тревожный, почти запретный документ. Рукопись десятилетиями лежала в шкафу в доме Юнга в Цюрихе. После его смерти семья в 1984 году перенесла ее в банковское хранилище, где книга оставалась еще двадцать пять лет. На английском языке ее издали только в октябре 2009 года.
Мое первое объяснение было простым и довольно самоуверенным: Юнгу было стыдно. Значит, он написал там что-то слишком далекое от академической строгости, слишком странное, слишком неудобное даже для него самого. Он знал это и поэтому спрятал рукопись.
Я подошел к книге скептически. Тогда мне казалось, что это самая разумная позиция.
Теперь я уже не уверен, что был прав.
🔴 Книга, которую восемь лет только открывали
Еще до того, как вы начинаете читать, Красная книга останавливает вас одним своим физическим видом. Печатное издание огромное: примерно 46 на 30 см, весом около 4,5 кг. Когда открываешь первую половину, перед глазами не обычный наборный текст, а полноразмерные сканы рукописи Юнга.
Он написал все от руки - густым, тяжелым, почти древним готическим письмом. Даже специалистам пришлось долго разбирать этот почерк, словно они читали не книгу XX века, а манускрипт, вынесенный из монастырского подвала.
И по всему тексту разбросаны рисунки. Не аккуратные иллюстрации к научной работе, а образы, похожие на видения во время жара: многоногие драконы, существа с козлиными головами, темные фигуры, плотная тревожная энергия. Это выглядит так, будто средневековую Библию смешали с кошмаром, после которого человек просыпается в холодном поту.
Сону Шамдасани, исследователь Юнга, который редактировал и переводил этот труд, пять лет потратил только на расшифровку текста. Потом еще три года убеждал семью Юнга разрешить публикацию.
Восемь лет. Ради одной книги.
Это само по себе о чем-то говорит. Хотя я до сих пор не уверен, о чем именно.
Сам Юнг называл Красную книгу источником, из которого должно быть выведено все остальное. Его система, архетипы, коллективное бессознательное, индивидуация - все это, по его словам, выросло из того, что он записал на этих страницах.
Но важно другое: он говорил это не с кафедры, не в публичной лекции, не в печати. Он говорил это частным образом. А потом запирал книгу подальше от чужих глаз.
Вот это противоречие и не дает покоя.
🕯 Что он на самом деле делал
Между 1913 годом и примерно 1930 годом Юнг прошел через период, который позже назвал столкновением с бессознательным. Тогда ему было под сорок. Его профессиональный разрыв с Фрейдом уже произошел, и то, что этот разрыв сделал с ним эмоционально, похоже, открыло внутри него шлюз, к которому он сам не был готов.
У него начались видения наяву. Не обычные сны. Не метафоры, которые можно красиво объяснить на семинаре. Это были полноценные переживания в ясном сознании. Они возникали без предупреждения и казались ему реальными в момент, когда происходили.
Он гулял по окрестностям Цюриха и вел долгие разговоры с крылатой фигурой, которую называл Филемоном. Он слышал, как девушка-птица говорит с ним о первом часе ночи и двенадцати мертвецах. Он видел Европу затопленной и погребенной под рекой крови, которая несла обломки и тела. Это видение пришло за несколько месяцев до начала Первой мировой войны.
Юнг все записывал. В ту самую красную кожаную книгу. С этими рисунками. С этим почерком. И потом не прекращал работать с материалом шестнадцать лет.
И одновременно, в тот же самый период, он оставался практикующим психиатром и лечил пациентов с шизофренией.
Я не знаю, как правильно обращаться с этой деталью. Но она постоянно возвращается в голову.
🧠 Вопрос, на который никто не отвечает чисто
Он сходил с ума?
Именно это хочется спросить прямо. И, пожалуй, стоит спросить прямо.
Позиция Шамдасани была жесткой: нет, определенно нет. На выставке, открытой к публикации книги, он объяснял, что это не был пестрый психоз и не психоделическое путешествие. По его версии, это был контролируемый эксперимент. Юнг понимал, что делает. Это был не человек, который потерял контроль и бежал раздетым вокруг озера.
Сторонники такой позиции говорят, что Юнг просто проверял то, что позже назовет активным воображением. Если сказать грубо, это почти принудительная форма внутреннего созерцания: человек входит в контакт с тем, что поднимается из подсознания, не подавляет образ, не делает поспешных выводов, а разговаривает с ним.
Он не прятал странные видения и не пытался сразу привести их к понятной схеме. Он смотрел им в лицо. Разговаривал. Записывал. В этом смысле Шамдасани настаивает: это был не срыв. Это было рассчитанное действие. У него была цель. В какой-то мере - научный эксперимент над собственной глубиной.
И все же.
Эти видения не были полностью приглашены. Филемон не появился потому, что Юнг сел за стол и спокойно решил вызвать Филемона. Он просто возник. Девушка-птица заговорила без вызова. Река крови пришла по собственному расписанию. Это были переживания, которые случались с ним, а он пытался удержаться рядом с ними и не утонуть.
Позднее, когда психиатры работали над DSM-5, они пытались оформить особую категорию для подобных состояний - синдром риска психоза. Речь шла о людях, у которых возникают внезапные, повторяющиеся галлюцинаторные переживания, но при этом они сохраняют способность жить, работать и выглядеть функциональными.
Получил бы Юнг сегодня такой диагноз вместо статуса одного из главных мыслителей XX века?
С этим вопросом неприятно сидеть. И ни одна сторона в споре не звучит полностью убедительно.
📖 Что находишь, когда действительно читаешь
Liber Primus, первая часть, читается так, будто Юнг написал самому себе Библию. Он обращается к собственной душе напрямую, как к отдельному существу, причем женского рода. Он задает ей вопросы, идет за ней в пустыню, спорит с ней, когда ее ответы кажутся ему бессмысленными.
Некоторые фразы действительно тянут внутрь:
Сны - направляющие слова души. Почему же отныне мне не любить мои сны и не превращать их загадочные образы в предмет моего ежедневного размышления?
А через несколько страниц появляется строка, к которой я возвращался снова и снова:
Ты сочтешь себя безумным, и в известном смысле ты действительно будешь безумен.
Во второй части, Liber Secundus, истории начинают напоминать притчи. Но это притчи без ясной морали в конце. Появляется Илия. Появляется Саломея, известная просьбой принести голову Иоанна Крестителя на блюде. Почти каждый, кто вступает с Юнгом в контакт на этих страницах, будто выходит из этой встречи поврежденным.
Есть раздел Nox Tertia, третья ночь. Там Юнг пишет:
Все во мне в полном расстройстве. Дело становится серьезным, и хаос приближается.
Это не похоже на голос человека, который спокойно ведет контролируемый эксперимент. Это звучит как голос испуганного человека.
Третья часть, Scrutinies, показывает Юнга, который пытается понять, что приходит после Бога. Ницше за тридцать лет до этого объявил Бога мертвым, и Юнг, кажется, меньше заинтересован в споре с этим заявлением, чем в вопросе: что заполняет место, которое осталось пустым?
Это самая философская часть книги. И самая трудная, если не понимать, какой была интеллектуальная атмосфера Европы около 1920 года. Там много боли, много напряжения, много попыток собрать новый внутренний порядок после распада старого.
А заканчивается книга посреди фразы. Юнг упоминает, что растущий интерес к алхимии отвел его от этого проекта, и затем текст просто обрывается. Нет вывода. Нет финального образа. Нет красивой точки.
Это один из самых неудовлетворительных финалов, которые я когда-либо встречал.
И одновременно - один из самых точных для такой книги.
🪞 Что я вынес из этого и что не смог отпустить
Я вспомнил доктора Стивена Мартина, юнгианского аналитика и одного из основателей Фонда Филемона, который занимается публикацией полных и ранее недоступных работ Юнга. Он говорил о том, что человек вообще должен делать с Красной книгой.
Смысл его слов был прост: нельзя купить эту книгу, прочитать ее и сказать - теперь я понял все. Если человек хочет серьезно говорить о глубине психики, ему придется обращаться к Красной книге. Но это будет долгий процесс попытки понять нечто чрезвычайно сложное.
Больше всего во мне осталось не это, а другая деталь. У Юнга, как говорят, была привычка советовать пациентам создать собственную Красную книгу.
Не в смысле переписать его труд. И не в смысле сделать красивый дневник с мистическими рисунками.
А в смысле - начать серьезно относиться к тому, что приходит из внутреннего мира. Не отмахиваться от снов, странных образов, повторяющихся символов, внезапных ощущений и темных фигур внутри себя. Не объявлять это шумом. Не относиться к своей глубине как к мусорному фону сознания.
Он предлагал смотреть на внутреннюю жизнь с таким же вниманием, с каким исследователь смотрит на предмет изучения. Почти как на медитацию, только не гладкую и успокаивающую, а опасную, темную, требующую выдержки.
Мартин говорил, что Юнг верил: если человек действительно начнет так делать, его жизнь изменится.
Я закончил чтение книги не с тем чувством, которого ожидал. Не было великого откровения, о котором меня предупреждали. Не было и легкого разоблачения, с которым я пришел в начале.
Осталось другое - тревога.
Человек, который всю жизнь исследовал бессознательное глубже, чем кто-либо до него, по-настоящему боялся того, что производило его собственное бессознательное. Боялся настолько, что спрятал это. Настолько, что книга оставалась скрытой еще полвека после его смерти.
И все же он записал все.
Вот эта часть не выходит у меня из головы.
Продолжайте изучать магию, символы и глубины души - иногда именно скрытое внутри становится ключом к самой честной встрече с собой.
🌙 Запись на консультацию ВКОНТАКТЕ