Последнее, что я помню, — это глухой, вязкий удар тупым предметом по затылку. Это не был резкий, рассекающий плоть клинок, от которого сознание угасает мгновенно. Нет, это было медленное, тяжёлое погружение в небытие, от которого мир не просто погас, а взорвался изнутри. Ослепительная, беззвучная вспышка разорвала реальность на атомы, и на её месте осталась лишь темнота. Вязкая, как остывающая смола или густой мазут, она обволокла сознание, стерев не только воспоминания, но и саму грань между «я» и «ничто», между существованием и полным, абсолютным отсутствием. А потом я открыл глаза.
Это было пробуждение не в знакомой комнате с её уютными тенями и не на стерильной больничной койке под мерный писк приборов. Это было возвращение в мир, который перестал существовать. Я лежал на спине, и первое, что я ощутил, — это нестерпимый, пронизывающий холод. Он, казалось, исходил не от воздуха, а от самой земли, пробирающий до самых костей и замораживающий мысли в их зачатке. Воздух был абсолютно неподвижен и тяжёл; он был плотным, почти осязаемым, словно я пытался дышать под водой. Он пах гарью, расплавленным пластиком и чем-то ещё — тошнотворно-сладким, приторным запахом смерти. Этот запах был забыт человечеством много веков назад, и именно его чуждость делала его ещё более пугающим. Но самым невыносимым был звон в ушах. Он не отпускал меня ни на секунду. Это была не просто боль или шум. Это была натянутая до предела, вибрирующая стальная струна, которая гудела внутри моего черепа с монотонной яростью, заглушая все остальные чувства и угрожая расколоть голову изнутри.
Поднявшись на ноги, я пошатнулся. Мир перед глазами плыл, кренился набок, словно палуба тонущего корабля в эпицентре шторма. Я стоял посреди бескрайнего поля серого пепла. Он был повсюду: толстым, удушливым ковром покрывал землю, в котором мои ноги утопали по щиколотку, и оседал на моих волосах и одежде невесомой серой пылью забвения. Под этим саваном угадывались лишь смутные, гротескные очертания того, что когда-то было домами, улицами, целым городом. Теперь это были лишь безмолвные надгробия цивилизации — скелеты из обугленного бетона и перекрученной арматуры. Они тянули свои искорёженные «пальцы» к свинцовому небу, словно моля о пощаде или проклиная его за то, что оно уцелело.
Я сделал шаг. Под подошвой что-то хрустнуло с сухим, безжизненным звуком — невозможно было понять, то ли это было стекло давно разбитого окна, то ли кость какого-то существа. Я шёл вперёд, не имея ни цели, ни направления, повинуясь лишь слепому инстинкту самосохранения. Я просто не мог стоять на месте — неподвижность в этом месте грозила безумием. Мои ноги утопали в этом сером прахе, оставляя за собой неглубокие, но единственные следы в этом мёртвом мире. Вокруг царила абсолютная, звенящая тишина. Её нарушал лишь тот самый сводящий с ума гул в моей голове и сухой хруст моих собственных шагов по костям цивилизации. Это была могильная тишина города-призрака.
Внезапно мой взгляд зацепился за что-то инородное, яркое в этом монохромном аду. Уцелевший осколок витрины магазина, чудом переживший катастрофу. Я подошёл ближе и заглянул в него. На меня смотрел незнакомец с лицом, перепачканным сажей и засохшей кровью из раны на затылке. Его глаза были широко раскрыты от ужаса и непонимания. В них плескалась та же бездонная пустота, что и вокруг. Я смотрел на своё отражение и не узнавал его. Кто я? Как меня зовут? Как я здесь оказался? Вопросы рождались в голове и тут же тонули в этом всепроникающем пепле, не находя ответов.
Я поднял голову выше. Ветер — первый признак движения в этом мёртвом царстве — медленно гнал по небу низкие, свинцовые тучи. Ни одного луча солнца не пробивалось сквозь эту непроницаемую завесу. Весь мир превратился в одну огромную братскую могилу для миллионов жизней, стёртых без следа в одно мгновение. И я был единственным живым свидетелем этого конца света, одинокой тенью, бредущей по руинам былого величия под аккомпанемент непрекращающегося звона в ушах — единственного доказательства того, что я всё ещё существую в этой оглушительной пустоте.