– Накрывай стол, – Рената стояла на крыльце, руки в боки, маникюр свежий, голос на весь участок.
За её спиной – две машины. Двери нараспашку. Из салонов вылезали люди. Я насчитал двенадцать. Двенадцать человек, которых я видел впервые в жизни.
Я держал в руках рубанок. Строгал доску для полки в бане. Суббота, девять утра, июнь. Мы с Ларисой приехали накануне вечером – первый спокойный выходной за три недели. Я планировал доделать полку, подлатать забор с северной стороны, вечером пожарить два куска мяса на двоих. Посидеть на крыльце. Послушать тишину.
Пять лет. Пять лет каждое лето начинается одинаково.
Рената – младшая сестра Ларисы. Моя свояченица. Ей сорок три, но ведёт себя так, будто ей двадцать и весь мир ей должен. Когда мои родители уехали в деревню и оставили нам дачу, Рената решила, что шесть соток с домом – это её личный курорт. С бесплатным обслуживанием.
Первый раз она привезла гостей летом двадцать первого. Я тогда ещё не знал, чем это обернётся.
***
Позвонила за час. «Мы едем, захвати мяса». Не попросила – сообщила. Я стоял в магазине и прикидывал. Шесть человек. Шесть килограммов свинины на шашлык – четыре тысячи восемьсот. Лаваши, соусы, кетчуп – шестьсот. Овощи на салат и на мангал – тысяча сто. Напитки: вода, соки, лимонад – семьсот. Хлеб, зелень, одноразовая посуда – ещё восемьсот. Итого: семь тысяч. Я расплатился, погрузил пакеты в машину и поехал обратно на дачу, где меня уже ждали шесть незнакомых людей.
Четыре часа у мангала. Тридцать два градуса в тени, а у огня – все сорок. Я переворачивал шампуры, подкладывал угли, следил, чтобы мясо не пересохло. Пот стекал по спине. Рубашка промокла до нитки.
Рената лежала в шезлонге. Том самом, который я привёз из магазина в прошлом мае. Листала телефон, смеялась, показывала что-то подруге. Её гости – три женщины и двое мужчин – купались в надувном бассейне. Я покупал этот бассейн для внука Стёпки, ему тогда было четыре. Трёхлитровый насос, два часа накачки, тент от солнца, который я сам сшил из плотной ткани.
Лариса резала салаты на кухне. Одна. Я заглянул через окно – она стояла над разделочной доской, помидоры, огурцы, лук, укроп. Три миски. Лицо мокрое от пара – на плите кипела картошка.
– Помочь? – крикнул я.
– Иди к мангалу, – ответила она. – Там горит.
Никто из шестерых гостей не зашёл на кухню. Ни один человек не спросил: «Чем помочь?» Ни один не подошёл к мангалу. Ни один не принёс тарелку.
К восьми вечера все разъехались. На участке осталось: девятнадцать одноразовых тарелок по всей лужайке, семь окурков в клумбе с флоксами, четыре пустые бутылки у забора, и сломанная дверца садового шкафчика – кто-то дёрнул слишком сильно.
Я считал. Мусор собирал до темноты – полтора часа. Лариса мыла посуду – сорок минут. Рената уехала первой, ещё в семь: «Мне рано вставать, целую!».
Мусор я сложил в чёрный мешок. Мешок стоял у калитки два дня. Когда Рената заехала в среду за какой-то забытой сумкой, я взял мешок и поставил рядом с её машиной.
– Это что? – она уставилась.
– Ваш мусор. Забыли.
Она моргнула. Посмотрела на мешок, на меня, снова на мешок. Развернулась, села в машину, хлопнула дверцей и уехала. Мешок остался на подъездной дорожке. Я отнёс его обратно к контейнеру.
Вечером Лариса пришла из комнаты с телефоном:
– Рената звонила. Плакала.
– Почему?
– Ты ей мусор подсунул. Она говорит, ты её унизил.
Я сидел на табурете и смотрел на свои руки. Ладони тёмные от мангальной сажи – никак не отмыть до конца. Поднял голову:
– Я подсунул ей то, что она оставила.
– Глеб, она моя сестра. Не обостряй, пожалуйста.
Я промолчал. Подумал: ладно. Может, больше не приедет. Или хотя бы предупредит.
Но я сохранил чек из магазина. Сам не знаю зачем. Положил в бумажник, за водительское удостоверение.
***
Лето двадцать второго. Суббота, август. Мы с Ларисой только-только доделали новый забор с северной стороны: я ставил столбы, она придерживала, вместе крепили штакетины. Три выходных на это ушло. Я покрасил забор в среду после работы – стоял до темноты с валиком.
Краска ещё не просохла как следует, когда к калитке подъехали две машины.
Рената. Девять человек. Без звонка.
– Мы на два дня! – она вышла из машины, потянулась, осмотрела участок. – О, забор покрасили! Красиво!
Красиво. Она даже не спросила, можно ли.
Я поехал в магазин. Два дня на девять человек. Первый заход: мясо, курица, рыба для мангала – шесть тысяч двести. Овощи, крупы, молоко, яйца для завтраков – три тысячи сто. Напитки и хлеб – тысяча триста. Одноразовая посуда – четыреста. Второй заход на следующий день: доукупка мяса и овощей – три тысячи. Итого: четырнадцать тысяч за два дня.
Я сохранил оба чека.
Двое детей Ренатиной подруги Наташи – мальчик лет семи и девочка помладше – нашли качели. Те самые, деревянные, которые я мастерил три выходных. Выпиливал сиденье из толстой доски, зашкуривал, покрывал лаком. Подбирал цепи в строительном – они должны были выдерживать сто килограммов. Бетонировал стойки сам, с уровнем и отвесом.
Дети раскачались так, что цепь с правой стороны лопнула. Сиденье перекосилось. Мальчик упал, содрал колено. Заревел. Наташа бросилась к нему. Рената подошла:
– Ну извини, Глеб. Дети же. Они не нарочно.
Я стоял и смотрел на перекошенное сиденье. Три выходных. Цепь, брус, бетон, лак, метизы – четыре тысячи пятьсот рублей. Плюс моё время, которое никто никогда не считает.
Я сфотографировал качели. Вечером, когда гости уехали, отправил фото Ренате. И приписал: «Ремонт – 4500. Скинешь?»
Она прислала голосовое на две минуты. Я не стал слушать – передал телефон Ларисе. Та послушала. Лицо менялось на глазах: от удивления к досаде.
– Что говорит?
– Что ты считаешь каждую копейку. Что ты жадный. Что нормальные мужики так не делают. Что мы же семья.
– Семья – это когда не ломают чужое, – ответил я.
– Ты серьёзно из-за качелей скандал устроишь?
– Я не скандалю. Я посчитал.
Лариса ушла в дом. Молчала неделю. Не ругалась – просто не разговаривала. Утром ставила передо мной тарелку, вечером убирала. И ни слова. Это было тяжелее крика.
Я починил качели за следующие выходные. Купил новую цепь – тысячу двести. Перебетонировал стойку – она расшаталась. Четыре тысячи пятьсот за материалы. Плюс два дня работы. За свой счёт.
К концу того лета Рената приезжала ещё дважды. Без предупреждения. Мои огурцы вытоптали – три грядки. Рассаду помидоров Ларисы кто-то залил кипятком из чайника – «нечаянно, мы чай несли на улицу и споткнулись». Я нашёл окурок в бочке с дождевой водой, которую мы собирали для полива.
Я терпел. Потому что Лариса просила. Потому что Рената – её единственная сестра. Их мать, Зинаида Павловна, всю жизнь считала Ларису «удачливой»: и муж есть, и дача, и работа. А у Ренаточки – развод, однушка на окраине, вечно нет денег. Лариса несла эту вину, как чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить совесть не позволяет.
Я понимал. И молчал.
***
Две тысячи двадцать пятый. Лето. Рената привезла одиннадцать человек. На три дня. Без предупреждения – как обычно.
Я узнал об этом в пятницу вечером, когда приехал на дачу после смены. Крановщик на стройке – это не офис, не отпросишься на пять минут. Смена – двенадцать часов. Я отработал, сел в машину, полтора часа за рулём – и вижу у калитки чужую «Ладу» с тонировкой.
Внутри – одиннадцать человек. Расположились: кто-то уже развесил полотенца на верёвке, кто-то разложил матрас на веранде, двое мужчин сидели на моей лавочке с пивом.
– О, Глеб! – Рената встретила меня на пороге. – Мы тут с пятницы до воскресенья. Ларис, где у вас второе одеяло?
Я взял два отгула. Предупредил бригадира, нашёл подмену – Вадиму отдал свою смену. Два рабочих дня. Крановщик в нашей конторе получает шестьдесят три тысячи в месяц. Два дня – это пять тысяч двести пятьдесят за день, итого десять с половиной тысяч.
В магазин ездил дважды. Первый раз: девять тысяч четыреста – мясо, курица, рыба, овощи, крупы. Второй раз: тринадцать тысяч шестьсот – закончилось вообще всё, потому что одиннадцать человек съедают за день столько, сколько мы с Ларисой за неделю.
Итого продукты: двадцать три тысячи. Плюс мои отгулы: десять с половиной тысяч. Тридцать три с половиной тысячи за три дня.
Лариса готовила с семи утра до десяти-одиннадцати вечера. Завтраки, обеды, ужины, перекусы. Я видел, как она встаёт от плиты, разгибает спину и замирает на секунду, закрыв глаза. Ей сорок восемь. Колени у неё болят после каждого такого марафона – я знаю, потому что ночью она ворочается и тихо охает, когда переворачивается на бок.
Рената сидела у надувного бассейна. С бокалом. С телефоном. Один раз зашла на кухню, заглянула в кастрюлю и сказала:
– Ларис, а «Цезарь» будет? Наташа спрашивала.
– Сделаю, – сказала Лариса.
Курицу для «Цезаря» я ехал покупать отдельно. Тысяча сто рублей. Сыр пармезан – ещё шестьсот. Два часа готовки – маринование, запекание, нарезка, заправка. Салат съели за семь минут. Я засёк.
Когда гости собирались уезжать в воскресенье, Ренатина подруга Наташа открыла кладовку. Там на полках стояли банки: клубничное варенье, вишнёвое, абрикосовое. Лариса варила его две недели – ходила на рынок за ягодами через день, стояла у медного таза в жаре, закатывала крышки, переворачивала банки полотенцем.
Наташа стала складывать банки в пакет. Спокойно, будто из своей кладовки.
– Можно? – обернулась. – Ренат сказала, вы не против.
Лариса посмотрела на меня. Я видел, как она стиснула губы. Но кивнула. Шесть банок. Ягоды, сахар, газ – восемьсот рублей за банку. Четыре тысячи восемьсот.
Итого за три дня: тридцать три с половиной плюс варенье. Тридцать восемь тысяч триста.
Когда последняя машина выехала за калитку, я сел на крыльцо. Колени гудели. Спина ныла – два дня у мангала, потом таскал мусор, потом мыл веранду. Руки пахли луком и жжёным жиром.
Достал телефон. Набрал Ренату.
– Слушаю! – ответила она весёлым голосом. Довольная.
– Рената, послушай цифры. Продукты за три дня – двадцать три тысячи. Мои отгулы – десять с половиной. Варенье, которое забрали, – четыре восемьсот. Итого тридцать восемь тысяч триста рублей. За три дня.
Пауза.
– Ты серьёзно? – голос стал другим. Холодным. – Ты мне счёт выставляешь? За шашлыки?
– Я говорю цифры. Просто цифры.
Она бросила трубку.
Через час позвонила тёща.
– Глеб, ты что натворил? Ренаточка рыдает! Ты ей деньги за еду выставил? Как торгаш на рынке?
– Зинаида Павловна, за пять лет я потратил на Ренатиных гостей под девяносто тысяч. Это полтора месяца моей зарплаты. Всю мою зарплату за полтора месяца – на людей, которых я не знаю.
– И что? У тебя дача! Что тебе, жалко?
Я нажал отбой. Не грубо – молча.
Лариса стояла у двери. Глаза красные.
– Мама звонила?
– Да.
– Ты ей суммы назвал?
– Да.
Она села на табурет. Долго молчала. Потом тихо:
– Может, ты и прав. Но зачем маме?
Не ответил. Пошёл чинить калитку, которую гости перекосили, когда выносили матрасы.
За тот вечер мне написали четверо Ларисиных родственников. Двоюродная сестра из Тулы. Тётка из Рязани. Племянница. И ещё кто-то, чей номер я не сохранял. Все – с одним посылом: «Ты жадный, Глеб. Деньги важнее семьи?»
Ни одному не ответил. Положил телефон экраном вниз.
Той ночью я лежал и слушал, как Лариса дышит рядом. Она не спала – я знал. Притворялась, отвернувшись к стене. А я смотрел в тёмный потолок дачного дома и думал: в следующий раз будет иначе. Не знал ещё как. Но точно – иначе.
***
И вот – этот раз. Суббота, четырнадцатое июня, две тысячи двадцать шестой.
Девять утра. Я строгаю доску на верстаке, Лариса поливает огурцы. Нормальное утро. Тихое.
И тут – две машины. У калитки. Двенадцать человек.
Рената вышла первой. Маникюр, сарафан, сумка через плечо. Встала на крыльце, как хозяйка. «Накрывай стол».
Я положил рубанок. Вытер ладони о штаны. Посмотрел на Ларису – она стояла с лейкой у грядки, и вода лилась мимо. Смотрела не на сестру. На меня.
Я вышел к калитке. Рената уже распоряжалась, показывала гостям, где что:
– Вон там мангал, шезлонги за сараем, бассейн в кладовке! Глеб, уголь есть?
– Есть, – сказал я.
– Отлично! Мясо мы привезли, – она помахала целлофановым пакетом. – Только маловато на всех. Докупишь?
Я посмотрел на пакет. Килограмма три, не больше. На двенадцать человек. «Докупишь» – значит ещё тысяч на семь-восемь из моего кармана. Плюс овощи, плюс напитки, плюс хлеб. Тысяч на двенадцать-пятнадцать.
Я глубоко вдохнул. Воздух пах скошенной травой и нагретой землёй. Моя земля. Мои шесть соток.
– Рената, – я сказал. Негромко. – Стол накрою. С одним условием.
Она замерла. Пакет повис в руке. Брови поднялись.
– Каким условием?
Я обвёл рукой участок.
– Видишь забор с северной стороны? Три секции нужно покрасить – краска облезла. Видишь грядки? – я показал за дом. – Двенадцать грядок, все в сорняках. Прополоть. Дрова у сарая – наколоть и сложить под навес. Баню внутри вымыть – после зимы там пыль в палец. Водосток на крыше забился. Крыша сарая – два листа шифера сдвинулись. Крыльцо – ступенька шатается, нужно подбить.
Я загибал пальцы. Двенадцать пальцев – не хватило, стал перечислять по второму кругу.
– Двенадцать человек. Двенадцать дел. Каждый берёт по одному. Грабли в сарае, краска на веранде, топор у поленницы, вёдра и тряпки в кладовке. Закончили – садимся за стол. Я сам пожарю шашлык на всех, и мяса докуплю, и салаты сделаю. Всё будет.
Пауза.
– А кто не хочет работать, – я кивнул на калитку, – тот свободен. Без обид.
Тишина. Двенадцать человек смотрели на меня. Кто-то – с удивлением. Кто-то – с обидой. Мужик в шортах и сланцах, которого я видел впервые, почесал затылок и сделал шаг назад, к машине.
– Ты шутишь, – сказала Рената.
– Нет.
– Глеб, мы приехали отдыхать! Мы – гости!
– Вы приехали без приглашения. На мою дачу. Которую я строил, красил, ремонтировал и содержал. Пять лет вы приезжаете, едите, пьёте, ломаете и уезжаете. Я посчитал: за пять лет – восемьдесят семь тысяч рублей. Из моего кармана. На людей, которых я даже по имени не знаю.
– Опять цифры! – Рената побагровела. – Ты ненормальный, Глеб! Мы же семья!
Я посмотрел ей в глаза:
– Семья – это когда помогают. А не когда приезжают командовать «накрывай».
Повернулся к гостям:
– Ну что? Есть желающие? Работа несложная, на час-два. А потом – стол, мангал, всё как положено. По-честному.
Наташа – та самая, которая в прошлом году забрала варенье – посмотрела на своего мужа. Тот уже открывал дверцу машины. Она подхватила ребёнка и пошла к нему.
Следом двинулась пара, которую я раньше не видел. За ними – ещё трое. Мужик в шортах сел в машину первым.
Три минуты – и у калитки осталась только Рената. Стояла одна посреди двора, красные ногти вцепились в ручку пакета. Лицо пошло пятнами – красные на скулах, белое вокруг губ.
– Лариса! – крикнула в сторону дома. – Лариса, ты слышишь, что он делает?!
Лариса вышла на крыльцо. Медленно. Вытирала руки полотенцем. Посмотрела на сестру. На меня. Снова на сестру.
– Рената, – сказала тихо. – Он прав.
Два слова.
У Ренаты дрогнули губы. Она швырнула пакет на траву – мясо глухо шмякнулось о землю. Развернулась, пошла к машине, каблуки вдавливались в сырую дорожку.
– Вы оба ненормальные! – крикнула уже из окна. – Я маме всё расскажу!
Мотор взревел. Пыль поднялась столбом. Калитка осталась открытой.
Двадцать минут. От «накрывай стол» – до пустого двора.
Я стоял у верстака. Тихо стало. По-настоящему тихо. В соседнем дворе поскрипывал колодец. На яблоне рядом с забором запела какая-то птица – мелкая, серая, я не разглядел. Может, она всегда тут пела. Просто раньше я не слышал за Ренатиным голосом.
Поднял пакет с мясом. Отряхнул траву. Три килограмма свиной шеи.
– На двоих хватит, – сказал я.
Лариса стояла на крыльце. Лейка так и осталась у грядки.
– Мама позвонит, – сказала она.
– Знаю.
– Будет кричать.
– Переживу.
Она спустилась по ступенькам. Подошла. Встала рядом. Не обняла – просто встала плечом к плечу.
Мы молчали. Потом Лариса сказала:
– Я чай заварю.
Пошла в дом. А я стоял и держал в руках пакет с мясом, и думал, что впервые за пять лет суббота пахнет так, как должна: деревом, землёй и тишиной. Не чужим потом, не пригоревшим жиром, не дешёвым парфюмом Ренатиных подруг.
Но я видел, как Лариса сжала губы, прежде чем войти. Она выбрала мою сторону. И ей было за это больно.
***
Прошло три недели.
Рената не звонит. Ни мне, ни Ларисе. Тишина. Полная.
Зинаида Павловна звонит каждый день. Двадцать один день подряд – ни одного пропуска. Говорит одно и то же разными словами: Глеб – хам, Глеб – жадный, Глеб опозорил Ренаточку перед друзьями. «Она хотела просто отдохнуть, а ты её батрачить заставил! Перед людьми! Как крепостных!»
Рената, как передала Лариса, рассказала всем общим знакомым, что зять устроил «принудительные работы на плантации». Слово «плантация» – это про мои шесть соток с помидорами и укропом.
Но Лариса молчит. Не защищает меня – и не обвиняет. Молчит. И это её молчание стоит дороже любых слов.
В прошлые выходные она сама собрала сумку на дачу. Впервые за пять лет – без вопроса «а Рената не приедет?». Просто сказала: «Поехали».
Мы пожарили мясо вдвоём. Я доделал полку в бане – ту самую, которую строгал в то утро. Лариса поливала грядки. Вечером сидели на крыльце, пили чай и смотрели, как темнеет небо.
Но телефон Ларисы мигал непрочитанными. Четыре пропущенных от Зинаиды Павловны. И одно сообщение от Ренаты. Лариса открыла, прочитала, экран погас. Что там было – не сказала. Только губы сжала и убрала телефон в карман куртки.
Конфликт не закончился. Зинаида Павловна не отступит – она из тех, кто звонит, пока не услышит то, что хочет. Рената не простит – для неё это позор, а не урок. И Лариса – Лариса любит сестру. Даже такую.
Пять лет я кормил чужих людей за свой счёт. Восемьдесят семь тысяч рублей и бог знает сколько часов у мангала. Двенадцать грядок вместо накрытого стола – это месть или справедливость?