Я верю в неизбежность пораженья
Но останется эта вот, рыжая,
У заборной калитки трава.
Михаил Хлебников был в лонге Большой книги 2026. До финала не дошел, но само по себе попадание в длинный список главной национальной премии серьезное достижение. А имея в виду, что героем байопика выбран Георгий Иванов (ударение на второй слог), поэт Серебряного века, достигший наивысшего творческого расцвета в эмиграции, для абсолютного большинства литераторов в этом смысле губительной - еще и актуально.
Я далека от того. чтобы приписать непопадание "Иванова бегства" в шорт политической ангажированности комитета БК. Объемный, под семь сотен страниц, том, на обложку которого вынесено имя поэта, не без изящества перифразируя "Иваново детство" Тарковского - принесшее международную славу гению, который тоже умер на чужбине. При желании между двумя творцами можно провести еще параллели: оба отличались трагическим мировосприятием, были нелегки в общении, неосторожно критиковали коллег на положении признанных авторитетов. Но такого рода сходства можно ведь найти между любыми, произвольно взятыми, жителями земного шара, хоть между папуасом Новой Гвинеи и Павлом Ивановичем из отдела маркетинга.
Обманув читательские ожидания на уровне заглавия, автор продолжает делать это последовательно. Георгий Иванов появляется на страницах эпизодически, как-то скороговоркой и впроброс, оттесненный многообразием второ- и третьестепенных персонажей русской эмиграции, имевших отношение к литературе весьма опосредованное. Мы ничего не узнаем о происхождении героя, его семье, детстве, учебе и первых шагах в литературе. Достаточно расплывчато, хотя за последнее не могу винить Хлебникова - о его знакомстве с Николаем Клюевым и Георгием Адамовичем.
И сверхподробно об эмигрантских склоках и дрязгах, о том, как поссорился очередной Иван Иванович с очередным Иваном Никифоровичем, о наветах и доносах, сплетнях и злословии тесного литературно-эмигрантского круга. Все подкреплено обширнейшей цитацией, Мережковский, Гиппиус, Ходасевич и Берберова появляются в книге чаще, а обличительная полемика, направленная на их разоблачение, занимает в общем объеме места куда больше, чем собственно Иванов и Одоевцева. О биографических "На берегах Невы", "На берегах Сены" последней, бывшей на протяжении 37 лет женой поэта и разделившей с ним тяготы нищеты, остракизма, старости в богадельне - об этих книгах Хлебников тоже не счел нужным рассказать более-менее подробно, хотя именно это, а не упоминание походя написанных ею романов, оценил бы читатель, питающий интерес к Серебряному веку.
Однако самое непростительное для биографа, пишущего о поэте - почти полное отсутствие рассказа о стихах Иванова. Найдя время и место для тысячи ненужных цитат из переписки N c NN, автор не нашел его ни для "Садов", ни для "Лампады", ни для "Вереска", "Отплытия на остров Цитеру", "Портрета без сходства". Ни даже для "Роз" - сборника, наиболее ценимого знатоками поэзии, который сам Иванов считал своим главным. Программные стихотворения с литературоведческим разбором - это то. чего не просто ждешь от биографической книги о поэте. но без чего она не имеет права существовать.
Иванов-критик, "Жорж Опасный" освещен в книге несколько лучше, кажется по общему тяготению Хлебникова к тематике "кто кого когда чем и зачем обидел", но главного зияющего пробела критическая ипостась героя не восполняет, и это обидно. Критиков, да простят они меня, во все времена и при любой формации великое множество, а Творцы на вес золота. Иванова-творца автор своего читателя лишил. Но проделана большая работа.