Глава вторая
О том, откуда взялся первый сын, Степанида не рассказывала никому. Даже Николаю — а он и не спрашивал. В деревне шептались поначалу, поглядывали на живот, с которым Степанида вернулась с фронта. А потом пришёл с демобилизации Николай, женился, записал мальца на себя — и забыли. Как отрезало.
Но тайна осталась. И тайна эта была не постыдной — горькой. Как всякая любовь на войне.
Фронтовые годы Степаниды выпали из общего бабьего ряда. Пока другие в санбатах да на кухне служили, она ушла в снайперы. Худощавая, с цепким глазом и руками, которые не дрожали перед выстрелом. Закончила курсы в Подольске, а там — эшелон на запад. Воевала на Белорусском фронте. На счету её было семнадцать подтверждённых целей. Награждена медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. В сорок третьем под Витебском её контузило — три дня не слышала ни звука, а потом прорвало, но с тех пор левое ухо плохо различало шёпот.
И вот там, на фронте, в сорок пятом, и случилось то, о чём она молчала.
Он был связист, капитан, из-под Смоленска. Звали его, кажется, Алексей. Или Андрей — Степанида потом, если и вспоминала про себя, то без имени, одним вздохом. Встретились они в коротком затишье. В полуразрушенной деревне. Он тянул кабель под огнём, она прикрывала его с оптического прицела. Потом — один вечер, одни в избе , одна шинель на двоих. И обещание, которое не дают, зная, что не выполнят.
— После войны приезжай, — сказал он. — В Смоленск. Я тебя на вокзале встречу.
Она кивнула. Но уже знала: не встретит. На следующий день его ранило осколком в живот. Умер в медсанбате, не приходя в сознание. Степанида похоронила его в братской могиле и даже не успела запомнить, на какой из фамилий крестик. В госпиталь её не взяли — она сама не пошла. Сказала старшине: «Мне бы в бой, товарищ старшина. Отпустите».
В Берлин она вошла. Расписалась на Рейхстаге — крупно, по-хозяйски: «Степанида Кузьминична из деревни Поручки». А через две недели поняла, что понесла.
Вот такая была тайна. Не любовница чужая, не гулящая — вдова неизвестного капитана, который отдал жизнь за Победу, а ей оставил сына. И она это дитя выходила, выкормила, даже когда тошнило от каждой каши, а командиры грозились отправить в тыл. Никуда она не поехала. До конца служила, а в августе сорок пятого демобилизовалась по беременности. Домой, в Поручки, вернулась в октябре — с медалями и с животом.
Родила под Новый год. Мальчика, крупного, черноволосого, с серыми глазами. Назвала Иваном — в честь своего деда, а может, и в честь того капитана, чьё имя стёрла память.
А через месяц после родов — это уж деревенская молва донесла — вернулся в Поручки Николай. Демобилизованный, худой, с вещмешком. Его мать, старуха Матрёна, тётка строгая и набожная, сразу сказала:
— Бери Степаниду. Баба — огонь. И сын у неё есть. Больше никого в целом свете тебе, Коля, не надо.
Николай посмотрел на Степаниду — на её широкие плечи, на медали, на младенца в пелёнках — и кивнул. Слов не нашёл. Просто переступил порог её дома и остался на всю жизнь. А Ивана записал на себя — и никто никогда не попрекнул. Потому что Николай любил этого мальчишку так, как умеют любить тихие люди: без громких слов, но с делами.
Иван тянулся к отцу с пелёнок. Не к матери, хотя Степанида души в нём не чаяла, а к этому молчаливому, с вечно опущенными глазами мужику. В три года уже таскался за ним на рыбалку. В пять — впервые взял в руки отцовское удилище. В десять — ходил на охоту. Сидели вдвоём в засидке на утином перелёте, комары заедали, а Иван терпел, даже не шевелился. Николай потом платком вытирал сыну лицо и говорил тихо:
— Молодец. Из тебя толк будет.
И был. В школе Иван учился ровно, без четвёрок — одни пятёрки. Но школу в Поручках закрыли, так что с пятого класса он жил на квартире у материной сестры Зины в центральной усадьбе колхоза, в селе Глухове. Там была восьмилетка. Зина, женщина добрая, но строгая, вспоминала потом: «Иван вставал затемно, сам топил печь, сам варил кашу. Ни разу не опоздал. Тетрадки аккуратные, ботинки начищены. Восьмилетка — как один день».
Один случай запомнили в Глухове на всю жизнь. Зимой, в сильный мороз, возвращался Иван из школы. Видит — на пруду мальчишка, соседский Витька Косой, провалился под лёд. Кричит. Взрослые далеко, берег высокий. Иван — ему тогда двенадцать было — не побежал никого звать, а скинул пальто, лёг на лёд животом и пополз. Подполз, кинул Витьке свой ремень, вытащил. Обоих потом отпаивали у печки, а председатель колхоза написал в школу благодарность. Степанида, когда услышала, только головой покачала:
— Похож. Не на меня — на отца. На Николая. Тот бы тоже полез, не раздумывая.
А Николай заплакал. Потихоньку, в сенях, чтобы никто не видел.
После восьмого класса Иван пошёл на курсы трактористов. Покатался на МТЗ-75 по полям Поручков — и пошёл в армию. Служить попал на Северный флот, в губу Грязную (так матросы прозвали свой гарнизон). И там случилось то, чего Степанида не предвидела: сын влюбился в этот край. В холодное море цвета старого чугуна, в сопки, поросшие низкорослой берёзой, в длинные полярные ночи, когда месяц висит над заливом, как лампа в нетопленой избе. Отслужил — и не вернулся в Поручки.
Приехал на побывку, привёз родителям бутылку северной настойки, банку икры, младшим вкусняшек и сказал:
— Мам, я там останусь. Работа есть, жильё дают. Приезжайте с отцом, поглядите.
Степанида не переживала. Никогда она не переживала за старшего сына. Он не причинял ей волнений — ни пьянок, ни драк, ни долгов. Он был весь в неё: фигура кряжистая, характер прямой, надёжность железная. Даже усмехалась: «Не мужик, а кремень. В кого ж это он?» — и замолкала, вспоминая того, без имени.
На Север Иван уехал окончательно. Устроился на рыбокомбинате, потом переквалифицировался на судоремонт. Жил в городке Мончегорске, а то и дальше — в посёлке за Полярным кругом. И только когда наладил быт, привёз к матери женщину. Олесю — невысокую, сероглазую, спокойную. Учительницей начальных классов работала. Иван поставил её перед Степанидой и сказал:
— Благослови мама.
Степанида долго смотрела на Олесю. Та не прятала взгляда. Стояла смирно, но с достоинством. Тогда Степанида достала с божницы Казанскую икону — ту самую, что с войны с ней была, в планшете за пазухой — перекрестила молодых.
— Живите, — сказала. — И детей рожайте.
Через год родилась двойня — две девочки, Ира и Лена. Иван имена сам подобрал , но Степанида подозревала, что в память о ком-то. О ком — не спрашивала.
Жили складно. Квартиру дали просторную, трёхкомнатную. Олеся учила детей, Иван рыбачил и приваживал домой огромных тресковых голов — ушица знатная получалась. Степанида с Николаем ездили к ним раз в год, под Новый год. Везли варенье из морошки, солёные грузди, сало в банках, тушёнку домашнюю. Иван встречал на вокзале, вёз на своей машине — стареньком «уазике», но тёплом. Степанида оглядывала сына, его житьё-бытьё и думала: «Ничего. Устроился. И отца не забывает — вон, портрет Николая на стене. И про того — ни слова. И правильно. Не надо».
Вечерами, когда девочки засыпали, а Николай курил на балконе, глядя на северное сияние, Степанида садилась к Олесе на кухню и вдруг, неожиданно для себя, могла выдохнуть:
— Он у меня… самостоятельный. И всю жизнь сам. Не хныкал. Не просил. И ты к нему подошла. Спасибо тебе, дочка.
Олеся улыбалась. Молчала. Всё понимала без слов...
"... ну вот сынок все наши новости, привет передавай жене Олесе и целуй внучек наших. Пиши. Не забывай нас. До свидания." - Степанида закончила письмо, вывела адрес на конверте, языком провела по конверту и запечатав его сняла очки, посмотрела на мужа, и спросила:
- Коля чай пить будем?
-Давай, попьём - ответил Николай.
(продолжение следует)
