— Ну и хорошо, поедим нормально, — сказал Артём, открывая холодильник так, словно там могло появиться что-то новое за последние двадцать минут.
Катя стояла в дверях кухни, не снимая пальто. Голова раскалывалась с обеда, а в сумке лежал конверт, в котором, наверное, было что-то важное. Она хотела сесть, выпить воды, может быть, прилечь на десять минут. Но на её месте, на её стуле, сидела Тамара Ивановна и раскладывала по столу старые фотографии.
— Я заходила в комнату моего сына, — сказала свекровь, не поднимая глаз. — Шкаф открыла, там коробка с карточками была, я думала, выкинули давно. А они тут, целые.
— Тамара Ивановна, — начала Катя и замолчала. Слова кончились раньше, чем она поняла, что хотела сказать.
— Я что, не имею права посмотреть на сына маленького? — Тамара Ивановна подняла на неё взгляд, в котором не было ни капли вины, только усталое недоумение. — Вот он тут, в три года, на санках. Артём, иди посмотри.
Артём подошёл, вытирая руки полотенцем, хотя ничего не мыл. Посмотрел на фотографию, улыбнулся.
— Я там толстый какой, — сказал он.
— Не толстый, а упитанный, — поправила мать с гордостью, будто это была главная заслуга её жизни.
Катя сняла пальто, повесила на спинку стула, села на табурет у окна, потому что её стул был занят. Голова гудела. Конверт лежал в сумке, и она думала о том, что надо его открыть, но не сейчас, не при свекрови, не в этой кухне, где пахло чужими духами и чьей-то старой жизнью, разложенной по столу.
— Чай будешь? — спросила Тамара Ивановна, поднимаясь, как будто это был её дом и её право предлагать чай.
— Не хочу, спасибо, — сказала Катя. — У меня голова болит.
— От погоды это, — кивнула свекровь со знанием дела. — У меня тоже сегодня виски сжимает. Возьми таблетку, у меня в сумке есть, хорошие, немецкие.
— У меня свои есть, — ответила Катя и пошла в спальню.
Дверь спальни была приоткрыта. На кровати лежала ещё одна стопка фотографий, аккуратно разложенных веером, как карты для пасьянса. Катя остановилась на пороге. Постель была не разобрана, всё на месте, ничего не сдвинуто, кроме покрывала, на котором теперь лежали чужие воспоминания Артёма в детстве.
Она вернулась на кухню. Свекровь уже наливала себе чай в Катину любимую кружку с нарисованной земляникой.
— Тамара Ивановна, вы заходили в нашу спальню?
— Я же сказала, шкаф там, коробка стояла наверху, мне Артём в детстве туда залезал прятаться, помню, как сейчас. Думала, посмотрю, может выкинуть пора, а там такое богатство.
— Можно, в следующий раз вы спросите?
— А что спрашивать, — пожала плечами Тамара Ивановна, — это же не чужая квартира, тут мой сын живёт.
Артём стоял у плиты, спиной к ним, и доставал из шкафчика крупу. Шуршал пакетом так, будто там было что-то очень важное и срочное.
Катя посмотрела на его спину. Прямую, неподвижную, как у человека, который надеется, что если не оборачиваться, разговор закончится сам собой.
— Артём, — сказала она.
— А? — он не обернулся.
— Ничего, — сказала Катя.
Она снова села на табурет, и головная боль стала чуть сильнее. На столе среди фотографий лежал маленький Артём в матроске, держащий за руку молодую Тамару Ивановну с короткой стрижкой и в платье в горошек. Они оба смеялись на этой фотографии, и было видно, что им хорошо вдвоём, что между ними нет никого третьего, и, кажется, никогда не было.
Два года назад, когда Катя впервые пришла в этот дом, Тамара Ивановна испекла пирог с яблоками и сказала, какая Катя худенькая, надо кормить мальчика хорошо, и вообще, как хорошо, что у Артёма теперь есть кто-то, потому что одной ей трудно было справляться с домом, с готовкой, со всем хозяйством сына, и теперь можно немного отдохнуть.
Тогда это звучало как облегчение. Как передача дел. Катя даже обрадовалась, ей нравилось готовить, нравилось наводить порядок, и она подумала, что вот, начинается новая жизнь, в которой у неё есть свой дом, свой муж, и доброжелательная свекровь, которая будет заходить иногда, приносить варенье и рассказывать, как Артём в детстве боялся грозы.
Первый год был ничего. Звонки по утрам в семь пятнадцать начались почти сразу, но Катя не обращала внимания, думала, это нормально, мать переживает за сына, хочет знать, как у него дела, всё-таки она вдова, одна осталась после смерти мужа, ей нужно с кем-то говорить.
— Алло, доброе утро, — говорила Тамара Ивановна каждый день в семь пятнадцать, и Катя слышала это сквозь сон, потому что телефон Артёма лежал на её тумбочке, и звук стоял громкий, потому что Артём всегда боялся проспать важный звонок, хотя важных звонков у него почти никогда не было.
— Мам, привет, — отвечал Артём сонным голосом.
— Ты как спал? Не простыл? У вас там форточка не открыта?
— Всё нормально, мам.
— Катя как? Не болеет?
— Спит ещё.
— Ну ладно, ладно, не буду мешать, — говорила Тамара Ивановна, и разговор продолжался ещё минут пятнадцать, в течение которых Артём успевал рассказать про прогноз погоды, про планы на день, про то, что они будут есть на ужин.
Катя лежала рядом и слушала это каждое утро, и сначала ей казалось, что это даже мило. Сын разговаривает с матерью. Что в этом плохого. Но потом она заметила, что эти пятнадцать минут каждое утро забирают что-то из их с Артёмом времени, того короткого времени, когда они оба ещё лежат в постели, не торопятся, могут поговорить о своём, о том, что снилось, о планах на выходные, о том, какие они оба ленивые сегодня и не хотят вставать.
Теперь это время принадлежало Тамаре Ивановне.
— Может, ты будешь брать трубку в коридоре? — спросила Катя однажды, аккуратно, без нажима.
— Зачем? — удивился Артём. — Мама же не со мной разговаривает, а с нами обоими, считай.
— Просто рано очень. Я ещё сплю.
— Так ты и спишь, — он пожал плечами. — Я тихо разговариваю.
Тихо он разговаривал громко, потому что мать на том конце говорила громко, и Артём, чтобы её слышать, держал трубку на расстоянии, и весь разговор был слышен по всей квартире.
Субботы начались чуть позже, в конце первого года. Сначала Тамара Ивановна звонила перед приездом, спрашивала, можно ли заехать. Потом звонки перед приездом стали реже, потом исчезли совсем.
— Я тут недалеко была, дай зайду, — говорила она в дверях, уже снимая обувь, уже проходя в квартиру с пакетом продуктов или с банкой варенья.
Катя помнила одну субботу особенно ясно. Они с Артёмом спали допоздна, потом завтракали в халатах, не торопясь, разговаривали ни о чём, было хорошо и тихо, как в детстве в каникулы. И вдруг звонок в дверь, резкий, требовательный, три раза подряд.
— Это мама, — сказал Артём, и в его голосе была какая-то обречённость, но он сразу пошёл открывать, как будто это было самым естественным делом на свете.
Тамара Ивановна вошла, посмотрела на стол с недопитым чаем, на немытую с вечера тарелку в раковине, на разбросанные на тумбочке журналы.
— Вы так живёте? — спросила она с легкой улыбкой, в которой не было злости, но было что-то такое, от чего Кате стало неуютно в собственном доме.
— Мы выходной, — сказала Катя.
— Конечно, выходной, я понимаю, — Тамара Ивановна уже взяла тарелку и понесла её к раковине, хотя её никто не просил. — Просто я смотрю, у вас тут пыль на телевизоре, давно не убирали? Хотя что я говорю, у молодых сейчас своя жизнь, дела, работа.
И начинала мыть посуду, переставлять что-то на полках, говорить о том, как раньше она успевала и работать, и дом держать в чистоте, и Артёма растить одна, без помощи, потому что отец Артёма ушёл, когда сыну было пять лет, и она тянула все одна, и никогда не позволяла себе разгуляться в субботу до полудня.
Артём в это время уходил в ванную. Это было его обычное место. Он мог провести там сорок минут, побриться, хотя уже был выбрит, почистить зубы, хотя уже почистил утром, постоять под душем, который включал на полную мощность, чтобы не слышать, что происходит на кухне.
— Ему не нравится, когда мы спорим, — объяснила однажды Тамара Ивановна, когда Артём в очередной раз скрылся за дверью ванной. — Он всегда был такой, мирный мальчик. Не любит конфликтов.
— А мы не спорим, — сказала Катя.
— Ну вот и хорошо, — кивнула Тамара Ивановна, продолжая переставлять баночки со специями в порядке, который она считала правильным, и который Катя потом ещё неделю не могла найти.
Прошёл второй год, и Катя привыкла. Привыкла к звонкам в семь пятнадцать, привыкла к субботним визитам без предупреждения, привыкла к тому, что в холодильнике всегда найдётся что-то, что Тамара Ивановна принесла и поставила сама, без спроса, привыкла к комментариям про пыль, про правильную раскладку специй, про то, что соль нужно покупать только определённой марки, иначе борщ не получится. Привыкла к тому, что Артём при этих визитах словно растворялся, становился полупрозрачным, не спорил, не возражал, а если что-то говорил, то говорил матери да, говорил хорошо, говорил конечно.
И Катя терпела, потому что Артём был хорошим мужем во всём остальном. Он помнил даты, дарил цветы без повода, никогда не повышал голос, не пил, приходил с работы вовремя, мог часами слушать, как у неё прошёл день. Он был спокойным, надёжным, и Катя думала, что одна свекровь, даже такая активная, это не повод разрушать хорошие отношения.
Она терпела, потому что боялась, что если начнёт говорить о Тамаре Ивановне прямо, это превратится в большой разговор, в который Артём не захочет вступать, а если и вступит, то выберет сторону матери, потому что выбирать сторону жены означало бы конфликт, а Артём не любил конфликтов.
Она терпела, потому что иногда, в редкие минуты, Тамара Ивановна была другой. Однажды, когда Катя пришла с работы совсем без сил, а Артём задержался на работе, свекровь, заехавшая без предупреждения, как обычно, вдруг разогрела ей суп, который сама привезла, поставила перед ней тарелку и сказала, ешь, давай, не сиди голодная, и в этот момент в её голосе было что-то настоящее, что-то материнское, не показное, и Катя подумала, что вот, может быть, всё не так плохо, может быть, это просто два разных языка, на которых они говорят, и со временем они научатся понимать друг друга.
Но эти моменты были редкими, и они не уравновешивали остальное.
И вот сегодня, в этот вторник, Катя вернулась с работы в три часа дня, потому что отпустили пораньше, потому что голова болела ещё с утра, потому что в сумке лежал конверт из медицинского центра, который она получила на обеденном перерыве, и который собиралась открыть дома, в тишине, может быть, даже с Артёмом рядом, потому что в письме могло быть что угодно, а ей было немного страшно.
И дома была свекровь, которая сидела на её месте за столом, и разбирала чужое детство, разложенное прямо там, где Катя хотела поставить чашку с чаем.
И муж сказал, ну и хорошо, поедим нормально.
Катя сидела на табурете у окна, смотрела на фотографии, разложенные на столе. На одной из них Тамара Ивановна была молодая, лет тридцати, с маленьким Артёмом на руках, и они оба смотрели в камеру с выражением, которое можно было назвать счастьем, или, может быть, гордостью, или просто радостью оттого, что их двое, и больше никого не нужно.
— Можно мне всё-таки чай, — сказала Катя, потому что голова уже разболелась так, что отказываться от тепла не имело смысла.
— Вот видишь, — Тамара Ивановна тут же поднялась, налила воды в чайник, который стоял на плите, хотя Катя могла сделать это сама. — А говорила, не хочешь. Я уже заварила, садись.
Она достала ещё одну кружку, не Катину с земляникой, а простую, белую, и налила в неё чай, и поставила перед Катей с такой заботой, что Катя не знала, что с этой заботой делать. С одной стороны, хотелось сказать спасибо. С другой стороны, хотелось спросить, почему вы сидите на моём месте и трогаете мои вещи без спроса.
Она не сказала ни того, ни другого. Взяла кружку, отпила, чай был слишком крепкий, слишком сладкий, не такой, как она любила, но это было неважно.
— Артём, садись, поешь, — сказала Тамара Ивановна. — Я гречку сварила, пока вас не было, и котлеты разогрела, твои любимые, помнишь, как ты в детстве просил ещё добавки.
— Спасибо, мам, — сказал Артём и сел за стол.
Катя смотрела на эту картину, на стол, накрытый чужой едой, на фотографии её мужа в детстве, на свекровь, которая хозяйничала на её кухне с такой непринуждённостью, словно делала это каждый день последние тридцать лет. И, может быть, для Тамары Ивановны так и было. Может быть, для неё этот стол, эта кухня, этот сын были продолжением её собственного дома, в котором она прожила столько лет одна, после ухода мужа, растя Артёма без чьей-либо помощи.
Тамара Ивановна положила Артёму гречку, котлету, налила компот, всё это с такими привычными, заученными движениями, что было видно, она делала так тысячу раз, и эти движения были для неё чем-то большим, чем просто кормление сына. Это был способ говорить, я тебя люблю, способ говорить, я нужна тебе, способ говорить, ты мой, и я твоя, и так будет всегда.
— Артём очень похудел в последнее время, — сказала она, обращаясь не к Кате, а как бы в пространство, но Катя поняла, что это было сказано для неё. — Раньше я его кормила, как положено, три раза в день горячее, а сейчас, я смотрю, всё на бегу, на бутербродах.
— Я не на бутербродах, — попробовал возразить Артём с набитым ртом.
— Я же вижу, — Тамара Ивановна махнула рукой. — Ты не обижайся, Катюш, я не в обиду говорю. Просто у молодых сейчас другая жизнь, работа, усталость, не до готовки. Я понимаю.
— Я готовлю, — сказала Катя тихо.
— Да-да, конечно, — кивнула свекровь, и в этом кивке было что-то такое, от чего Катя почувствовала, как у неё внутри что-то сжимается, не от обиды даже, а от усталости, от того, что этот разговор, эти кивки, эти "да-да, конечно" повторяются уже два года, и конца им не видно.
Артём ел, и было видно, что ему нравится, и гречка действительно пахла вкусно, и котлеты были, наверное, неплохие, но Катя не могла заставить себя взять вилку. Она держала кружку с чаем в руках, и эта кружка была единственной тёплой точкой в этой кухне, которая вдруг показалась ей чужой.
— Ты что не ешь? — спросила Тамара Ивановна. — Голова болит, говоришь? Это от голода, наверное. Поешь, легче станет.
— Спасибо, не хочу.
— Ну как знаешь.
После обеда Тамара Ивановна не торопилась уходить. Она убрала со стола, вымыла посуду, хотя Катя сказала, что сама уберёт, потом снова села к фотографиям, начала рассказывать Артёму про каждую, кто на ней, когда снято, что было потом.
— А вот это мы на даче у тёти Зины, помнишь, ты там в лужу упал прямо в новых сандаликах, я тебе так сандалики купила, в магазине "Лада", дорогие были, а ты их в первый же день в грязь.
— Помню, — улыбался Артём, и было видно, что эти воспоминания ему действительно приятны, что ему хорошо в этом мире, состоящем из старых фотографий и материнских историй, в мире, где он маленький, и мама всё может объяснить, и всё под контролем.
Катя встала, отнесла свою кружку в раковину, сказала, что у неё есть дела, и пошла в спальню.
В спальне она достала из сумки конверт. Села на край кровати, на котором ещё недавно лежали фотографии. Повертела конверт в руках. На нём было написано её имя, и адрес медицинского центра, и больше ничего. Она думала открыть его сразу, но потом положила в ящик тумбочки.
Не сейчас, подумала она. Не в этой квартире, в которой сегодня всё чужое.
Из кухни доносились голоса, смех Артёма, рассказ Тамары Ивановны про какую-то ещё фотографию. Голоса звучали тепло, по-семейному, и Катя подумала о том, что она тоже семья, она тоже здесь живёт, она тоже жена этого человека, который сидит на кухне и смеётся вместе со своей мамой, забыв, что в соседней комнате его жена сидит одна с непонятным конвертом и головной болью, которая не проходит уже четвёртый час.
Она прилегла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Голова гудела ровно, как мотор, который никак не выключить. Она слышала, как на кухне зазвенела чашка, как Артём что-то сказал, тихо, и Тамара Ивановна засмеялась в ответ, и этот смех проник через стену, через закрытую дверь, и стал последним, что Катя услышала перед тем, как уснуть на полчаса беспокойным, тяжёлым сном.
Когда она проснулась, в квартире было тихо. Свекровь уже ушла. На кухне стояла чистота, безупречная, как после генеральной уборки, и Катя поняла, что это была месть, нет, не месть, просто способ Тамары Ивановны сказать, видите, как надо, видите, как я могу, а вы так не можете.
Артём сидел в гостиной, смотрел телевизор.
— Мама ушла, — сказал он, не оборачиваясь. — Просила передать, что хризантемы тебе оставила, на холодильнике.
На холодильнике в банке из-под огурцов стояли три белые хризантемы, немного подмёрзшие по краям лепестков, видно, купленные в каком-то ларьке у метро, где цветы стоят на улице даже в холод.
Катя посмотрела на эти цветы. Подмёрзшие хризантемы в банке из-под огурцов. Жест заботы, неуклюжий, странный, но всё-таки жест.
Она не знала, что с этим делать.
Вечером, когда Артём уже лёг спать, а Катя сидела на кухне одна, она наконец достала конверт. Открыла его аккуратно, по краю, ножницами. Внутри были листы с результатами анализов, цифры, графики, медицинские термины, которые она не до конца понимала. Внизу было написано заключение, несколько строк, написанных рукой врача, мелким почерком.
Катя читала эти строки несколько раз. Слова были обычные, спокойные, без тревожных терминов. Что-то про переутомление, про недостаток витаминов, про необходимость пересмотреть режим дня и сна.
Она положила листы обратно в конверт, убрала в сумку. Завтра можно будет позвонить врачу, спросить, что это значит точно, но сегодня было ясно одно. Ничего страшного. Просто усталость, которая накопилась, и которой нужно было дать имя, чтобы перестать её бояться.
Облегчение, которое она почувствовала, было странным. Не радость, а что-то более тихое, более глубокое, что-то похожее на то, как разжимается кулак, который ты не замечал, что сжат.
И в этот момент, сидя одна на кухне, с конвертом в сумке, с подмёрзшими хризантемами на холодильнике, с мужем, который спал в соседней комнате, не зная, что у неё было сегодня, не спросив, как она себя чувствует, не заметив, что она ушла в спальню и проспала там полчаса, Катя поняла, что дело не в анализах.
Дело было в том, что она сидела одна.
Она всегда сидела одна, когда что-то было важно. Артём был рядом физически, но его не было рядом по-настоящему. Он был рядом с матерью, даже когда мама уходила, он оставался с ней, в её мире, в её историях, в её правилах.
А Катя оставалась одна.
Она встала, выключила свет на кухне, постояла в темноте несколько секунд. Потом пошла в спальню, легла рядом с Артёмом, который спал, повернувшись на бок, спокойно, ровно дыша, как человек, у которого всё в порядке.
Катя лежала на спине, смотрела в потолок, и думала о том, что завтра в семь пятнадцать снова зазвонит телефон.
***
Утро началось так, как начиналось каждое утро последние два года. В семь пятнадцать телефон Артёма затрясся на тумбочке, экран загорелся, и на нём появилось имя, написанное заглавными буквами, мама.
Артём, ещё не открыв глаза, протянул руку и взял трубку.
— Алло.
— Доброе утро, сынок, — голос Тамары Ивановны был бодрым, как будто она уже час на ногах, что, скорее всего, было правдой. — Как спалось?
— Нормально, мам.
Катя лежала рядом, отвернувшись к окну, и слушала, как обычно. Но сегодня что-то было иначе. Может быть, дело было в конверте, который лежал теперь в сумке с заключением о переутомлении, или в банке с подмёрзшими хризантемами на холодильнике, или просто в том, что вчера она впервые за долгое время заснула одна, в тишине, без Артёма рядом, и проснулась с чувством, что мир стал немного острее.
— Я думаю, заеду к вам в субботу, — говорила Тамара Ивановна. — Давно не была. Шторы вам новые присмотрела, в магазине "Лада" акция, как раз ваш размер.
— Хорошо, мам, — сказал Артём.
Катя повернулась на спину, посмотрела в потолок. На потолке был небольшой след от прошлогодней течи, который так и не закрасили. Она смотрела на этот след и думала о том, что в субботу снова будет звонок в дверь без предупреждения, снова шторы, которые им не нужны, но от которых нельзя отказаться, потому что Тамара Ивановна сказала, что присмотрела, и значит, уже почти купила, и отказаться означало бы обидеть.
— Ладно, мам, мы спим ещё, — сказал Артём, и в его голосе была лёгкая нежность, та, с которой говорят с маленькими детьми или со старыми родителями.
— Спите, спите, — отозвалась Тамара Ивановна. — Целую.
Артём отложил телефон, повернулся к Кате, обнял её сзади, прижался.
— Доброе утро, — сказал он сонно.
— Доброе, — ответила Катя.
Они лежали так несколько минут, и это было приятно, тепло его тела, его рука на её плече, тишина, которая наконец наступила после звонка. Катя подумала, что вот в такие моменты ей казалось, что всё не так плохо, что главное у них есть, а остальное мелочи, с которыми можно жить.
— Мама в субботу заедет, — сказал Артём, как будто это была новость, хотя они оба знали, что мама заезжает почти каждую субботу, с предупреждением или без.
— Я слышала, — сказала Катя.
— Шторы какие-то хочет привезти.
— Угу.
— Тебе нравятся наши шторы? — спросил Артём вдруг, и в его голосе было что-то похожее на интерес, как будто он впервые подумал об этом.
Катя посмотрела на окно. Шторы были обычные, серые, в мелкую полоску, она сама их выбирала год назад, когда они только переезжали в эту квартиру.
— Нравятся, — сказала она. — А что?
— Просто спросил, — Артём поцеловал её в затылок и встал, пошёл в ванную.
Катя осталась лежать, глядя на серые шторы с мелкой полоской, и думала о том, что в субботу появятся новые, какого-нибудь другого цвета, потому что Тамара Ивановна так решила, и эти, серые, которые Катя выбирала сама, наверное, окажутся в шкафу, или их вообще выкинут, и никто не спросит, нравились ли они Кате на самом деле, потому что вопрос уже задан и закрыт.
На работе день прошёл спокойно. Катя работала бухгалтером в небольшой компании, занимающейся продажей бытовой техники, и в основном её день состоял из цифр, накладных, звонков поставщикам. Это было монотонно, но в этой монотонности была своя успокаивающая логика. Цифры либо сходились, либо не сходились, и если не сходились, можно было найти ошибку, исправить, и они начинали сходиться.
В обеденный перерыв она позвонила врачу, узнать про результаты. Врач, молодая женщина с уставшим голосом, объяснила то же самое, что было написано в заключении, переутомление, нужно больше отдыхать, спать не меньше восьми часов, пить витамины, которые она выписала. Ничего серьёзного. Катя поблагодарила, положила трубку, и почувствовала ту же странную смесь облегчения и чего-то ещё, чего-то, что она пока не могла назвать.
Восемь часов сна. Когда последний раз она спала восемь часов? Каждое утро в семь пятнадцать звонил телефон, и хотя сама Катя не разговаривала, разговор Артёма с матерью, его голос рядом, движения, когда он садился, чтобы взять трубку, всё это будило её, не давало погрузиться обратно в сон, даже если формально она ещё лежала в постели до восьми.
Вечером, когда Катя вернулась домой, Артём был уже там, готовил ужин. Это было приятной неожиданностью, он не часто готовил, но иногда, когда был в хорошем настроении, любил постоять у плиты.
— Привет, — он подошёл, поцеловал её. — Как голова, лучше?
— Лучше, — сказала Катя, снимая обувь. — Я к врачу звонила, насчёт анализов.
— И что?
— Переутомление. Витамины пить, спать больше.
— Вот видишь, — сказал Артём с облегчением. — Я же говорил, ничего страшного. Ты слишком много волнуешься.
Катя посмотрела на него. Слишком много волнуешься. Может быть. А может быть, дело было не в том, что она слишком много волновалась, а в том, что вокруг неё было слишком много того, о чём стоило волноваться, и она просто не давала этому выхода, держала всё внутри, как банку с закрученной крышкой, в которой что-то медленно бродило.
— Артём, — сказала она, садясь за стол, — можно тебя кое о чём попросить?
— Конечно, — он помешивал что-то на плите, не оборачиваясь.
— Можешь брать утренний звонок от мамы не здесь, а в коридоре? Или хотя бы потише говорить?
Артём замер на секунду, потом продолжил помешивать.
— А что такое? Я разве громко говорю?
— Не громко, но я просыпаюсь. И не могу потом заснуть.
— Ну так и не спи, что такого, — сказал он легко, как будто это решало проблему. — Полежи просто, отдохни.
— Я не отдыхаю, когда слушаю чужой разговор.
— Это не чужой разговор, это моя мама.
— Я знаю, что это твоя мама, — сказала Катя, и в её голосе появилась нотка, которой раньше не было, что-то твёрдое, как камень под слоем песка. — Я просто прошу, чтобы это было потише. Или в другом месте. Это много времени не займёт.
Артём выключил конфорку, повернулся к ней. На его лице было удивление, не злость, а именно удивление, как у человека, которого спросили о чём-то, о чём он никогда не думал.
— Кать, ты чего? Это же просто звонок.
— Это каждый день, — сказала Катя. — Каждый день, в одно и то же время. И я просто прошу немного тише.
— Ладно, — сказал Артём, и в его голосе была лёгкая обида, как будто его упрекнули в чём-то несправедливо. — Хорошо, я скажу маме, что у нас плохая связь, буду в коридор выходить.
— Спасибо, — сказала Катя, и почувствовала, что эта маленькая победа, если это была победа, не принесла ей облегчения. Что-то в формулировке, скажу маме, что у нас плохая связь, было неправильным. Не потому что это была ложь, а потому что правда казалась Артёму невозможной для произнесения. Сказать матери прямо, мама, можно потише, или, мама, можно не в семь пятнадцать, это было для него каким-то невероятным усилием, требующим придумывания обходных путей, оправданий, лжи о плохой связи.
Они поужинали в тишине, не неприятной, но и не той тёплой тишине, которая бывает у людей, которым хорошо вместе. Это была тишина после разговора, который не закончился, а просто остановился, потому что обе стороны решили не идти дальше.
***
Субботнее утро началось спокойно. Артём встал раньше обычного, что-то делал на кухне, Катя слышала звон посуды, шум воды. Она ещё полежала немного, потом встала, накинула халат, вышла.
— Доброе, — сказал Артём. — Я мама звонила, сказала, заедет где-то к полудню. Шторы привезёт.
— Угу, — Катя налила себе кофе.
— Может, приберёмся немного? — Артём посмотрел на гостиную, на диван, на котором с вечера лежали подушки не на своих местах, на журнальный столик, где стояла недопитая кружка.
Катя посмотрела на ту же гостиную. Всё было обычно, не идеально, но и не грязно. Так живут люди, у которых выходной.
— Артём, — сказала она, ставя кружку на стол, — а можно не убираться специально к приходу твоей мамы?
— Почему специально, — он начал собирать подушки на диване, выравнивая их. — Просто приберёмся, нам же самим лучше так жить.
— Мы вчера приходили с работы и так и оставили, потому что устали. Это нормально. А теперь ты бегаешь, потому что приедет мама и скажет про пыль.
Артём остановился с подушкой в руках.
— Ну и что, если скажет. Пусть лучше не говорит, если будет прибрано.
— А если бы она не приезжала, ты бы убирался сейчас?
— Не знаю, — он пожал плечами, положил подушку. — Может, и нет. Но какая разница?
— Разница в том, что мы живём не для того, чтобы твоей маме нравилось, как мы живём, — сказала Катя, и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало.
Артём посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то новое, что-то похожее на настороженность.
— Кать, что с тобой сегодня? Ты вчера тоже была какая-то не такая.
— Со мной всё нормально, — сказала Катя, и поняла, что это была не совсем правда, но и не совсем ложь.
Они не стали убираться специально, но Артём всё равно вымыл оставшуюся с вечера посуду, разложил журналы на столике стопкой, и Катя не стала ему мешать, потому что это уже была не подготовка к приходу мамы, а просто повседневное дело, и в этом не было ничего плохого.
Тамара Ивановна приехала в половине первого, с большим пакетом, в котором были новые шторы, оранжево-коричневые, с крупным узором.
— Вот, смотрите, какая красота, — она развернула штору прямо в гостиной, держа её на вытянутых руках, как продавец в магазине. — В тон вашему дивану, видите? И светлее будет, у вас тут темновато всегда было с этими серыми.
Катя посмотрела на штору. Цвет был тёплый, действительно похожий на цвет дивана, и в этом не было ничего плохого само по себе. Просто это были не её шторы. Это были шторы, которые выбрала Тамара Ивановна, для квартиры, в которой жила Катя.
— Спасибо, Тамара Ивановна, — сказала она. — Очень красивые.
— Ну вот и повесим, — обрадовалась свекровь. — У вас же есть лестница? Артём, принеси лестницу, я сейчас покажу, как лучше повесить, у вас крючки неправильно прибиты, я заметила в прошлый раз.
Артём пошёл за лестницей, а Тамара Ивановна продолжала держать штору, прикладывая её то к одному окну, то к другому, рассуждая о том, как изменится свет в комнате, как станет уютнее, и Катя слушала это, и думала о том, что серые шторы, которые она выбирала год назад, которые ей нравились, сейчас лежали где-то в этом доме, в шкафу, может быть, ещё на окнах, но через час уже не будут, и никто, даже Артём, не подумает спросить, а как ты, Кать, к этому относишься, тебе нравится новый цвет.
Она вышла на кухню, налила себе воды. Из гостиной доносились голоса, стук молотка, советы Тамары Ивановны, как правильно держать гвоздь, как Артём всегда всё делал криво ещё в детстве, когда вешал полочки.
Катя стояла у окна на кухне и смотрела на двор. Во дворе бабушка с внучкой кормили голубей, девочка лет пяти бросала крошки и смеялась, когда голуби подходили близко.
В дверь позвонили. Катя пошла открывать, думая, что это, может быть, соседка, но за дверью стоял почтальон, с письмом для Артёма, какое-то уведомление, и Катя взяла письмо, расписалась, закрыла дверь.
Когда она вернулась в гостиную, новые шторы уже были повешены, и комната действительно выглядела немного по-другому, светлее, как и обещала Тамара Ивановна. Серые шторы лежали свёрнутыми на диване.
— Ну как вам? — спросила свекровь, отступив на шаг, чтобы оценить результат, как художник перед своей картиной.
— Хорошо, — сказал Артём.
Катя посмотрела на оранжево-коричневый узор, на свёрнутые серые шторы на диване, и подумала о том, что нужно сказать что-то, но не нашла слов, которые не прозвучали бы либо как неблагодарность, либо как ложь.
— Красиво, — сказала она наконец, и это было правдой, цвет действительно был красивым, просто это была не её правда.
Тамара Ивановна осталась обедать. Принесла с собой контейнер с борщом, разогрела его на плите, и они сели за стол втроём, и борщ был вкусным, действительно вкусным, с тем особым насыщенным вкусом, который получается только если варить несколько часов на медленном огне.
— Вкусно, мама, — сказал Артём, доедая первую тарелку и принимаясь за вторую.
— То-то же, — Тамара Ивановна улыбнулась, довольная. — Вы своими бульонными кубиками так не сваришь.
— Мы не используем кубики, — сказала Катя.
— Ну я не знаю, что вы там используете, но не как у меня, точно, — Тамара Ивановна сказала это легко, без злости, как простую констатацию факта, но Катя почувствовала, как у неё внутри что-то опять сжимается.
После обеда Тамара Ивановна заглянула на кухню, открыла холодильник, оценивающим взглядом осмотрела содержимое.
— Молоко у вас кончается, — сказала она. — И яиц мало совсем. Артём, ты яйца не ешь, что ли, по утрам? Я вот ему всегда яичницу делала, на сале, он любил.
— Мы не едим яичницу по утрам, — сказала Катя. — У нас каша или творог.
— Творог это хорошо, — кивнула Тамара Ивановна, — но яичница это белок, организму нужно. Я вам принесу яиц в следующий раз, у нас сосед держит куриц, домашние, не магазинные.
Катя кивнула, не желая спорить про яйца, хотя про себя подумала, что у них есть свои яйца, обычные, магазинные, но достаточно хорошие, и что её организм прекрасно обходился без яичницы на сале по утрам последние тридцать лет.
Тамара Ивановна задержалась до пяти вечера. За это время она успела пересмотреть содержимое кухонных шкафов, предложить переставить кастрюли так, чтобы было удобнее, рассказать историю про то, как соседка снизу затопила их в прошлом году, и обсудить погоду на следующую неделю, которая, по её словам, должна была быть дождливой, поэтому Артёму нужно взять зонт, а не тот, который ломается, а нормальный, она ему привезёт.
Когда она наконец ушла, Артём проводил её до машины, помог донести пустой контейнер от борща, и вернулся в квартиру с лёгким, расслабленным видом человека, который выполнил важное дело.
— Хорошо посидели, — сказал он, садясь на диван и включая телевизор.
Катя посмотрела на оранжево-коричневые шторы, на свёрнутые серые шторы, всё ещё лежащие на спинке дивана, потому что никто не убрал их в шкаф, и подумала о том, что сегодняшний день, со стороны, выглядел совершенно обычным. Приехала мама, привезла шторы, повесили, поели борщ, поговорили. Что в этом плохого.
И в то же время в этом было что-то, от чего у неё ныло где-то под рёбрами, тупо, неназойливо, как старая травма, которая болит к перемене погоды.
Она взяла серые шторы со спинки дивана, отнесла в спальню, аккуратно сложила и убрала в шкаф, на верхнюю полку, туда, где раньше стояла коробка с фотографиями Артёма, которую Тамара Ивановна забрала с собой, сказав, что дома пересмотрит и отдаст лучшие в рамки.
***
Прошло ещё две недели, и эти недели были обычными. Звонки в семь пятнадцать, теперь немного потише, потому что Артём действительно стал выходить в коридор, по крайней мере иногда. Один визит в субботу, на этот раз с предупреждением, во время которого Тамара Ивановна привезла банку домашних огурцов и рассказала длинную историю про свою знакомую, у которой невестка совсем от рук отбилась, не звонит свекрови, не приглашает на праздники, и как это печально, когда молодые забывают о тех, кто их растил.
Катя слушала эту историю, понимая, что она адресована ей, хотя формально была про чужую невестку. Это был способ Тамары Ивановны говорить о своих страхах, о том, что её могут оставить в стороне, забыть, и она боялась этого настолько, что предпочитала постоянно напоминать о своём присутствии, не давая забыть себя ни на день.
Катя начала замечать в себе изменения. Не резкие, но заметные. Она стала откладывать телефон Артёма подальше от своей стороны кровати, чтобы громкий звук будильника не был так слышен. Она стала чаще выходить из дома по субботам, до того, как могла приехать Тамара Ивановна, говоря, что у неё дела, хотя дел иногда не было, просто хотелось побыть одной, в кафе, с книгой, без чужого присутствия.
Артём ничего этого не замечал, или, может быть, замечал, но не говорил. Он жил своей привычной жизнью, спокойной и размеренной, в которой было место и для жены, и для матери, и эти два места не пересекались в его сознании, существовали параллельно, и он не понимал, почему они должны как-то взаимодействовать друг с другом.
Однажды вечером, когда они лежали в постели перед сном, Катя спросила.
— Артём, тебе не кажется, что твоя мама слишком много времени проводит в нашей жизни?
Артём не сразу ответил. В темноте Катя видела только его профиль, освещённый светом от уличного фонаря, проникавшим через шторы.
— В смысле много? — спросил он наконец.
— Каждый день звонки. Каждую неделю визиты. Решения насчёт штор, насчёт еды, насчёт всего.
— Кать, ну это же моя мама, — сказал Артём, и в его голосе была та же интонация, что и в прошлый раз, когда они говорили про звонки, интонация человека, который не понимает, почему обсуждается то, что для него является очевидным и нормальным.
— Я знаю, что это твоя мама, — сказала Катя. — Я не говорю, что ты не должен с ней разговаривать или видеться. Я говорю, что иногда мне кажется, что это слишком много. Что у нас с тобой почти нет своего пространства, в которое она не вмешивается.
— Она не вмешивается, — сказал Артём с лёгким нажимом. — Она помогает. Шторы помогла выбрать, огурцов привезла, борщ. Что в этом плохого?
— Дело не в шторах и огурцах, — Катя повернулась на бок, чтобы видеть его лицо лучше. — Дело в том, что это всё происходит без нашего участия. Без моего, точнее. Она решает, мы соглашаемся.
— Ты тоже соглашаешься, — заметил Артём. — Ты же сказала, что шторы красивые.
— Потому что не хотелось спорить из-за штор, — сказала Катя, и услышала в собственном голосе усталость. — Но дело не только в шторах. Дело в том, что каждый раз, когда между нами и твоей мамой возникает что-то, что можно было бы решить, поговорить, ты предпочитаешь промолчать. Ты уходишь в ванную. Ты соглашаешься со всем, что она говорит. А я остаюсь как будто одна решать, что с этим делать.
Артём молчал. В темноте Катя слышала его дыхание, медленное, ровное, и не могла понять, обижается он или думает.
— Я не хочу, чтобы было плохо, — сказал он наконец, тихо. — Между вами. Или с мамой. Если я начну что-то говорить, она расстроится, начнётся ссора, а я этого не люблю.
— Я понимаю, — сказала Катя. — Но если ты молчишь каждый раз, то получается, что я одна остаюсь с этим. И со временем мне тоже становится тяжело.
— Тебе тяжело со мной? — спросил Артём, и в его голосе была настоящая тревога, которая удивила Катю, потому что показала, что он действительно не понимал, насколько серьёзно она к этому относится.
— Не с тобой, — сказала Катя. — С ситуацией. С тем, что между нами и твоей мамой нет никаких границ, и каждый раз эти границы устанавливаю я одна, и потом меня же выставляют как ту, кто недовольна, кто капризничает.
— Никто тебя так не выставляет.
— Артём, твоя мама два дня назад рассказывала историю про невестку, которая отбилась от рук. Это была история про меня.
— Это была просто история про знакомую, — сказал Артём, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Может быть, — сказала Катя. — А может быть, и нет. Но я так устала разгадывать, что было сказано просто так, а что было сказано про меня.
Они помолчали. Катя смотрела в потолок, на тот же след от прошлогодней течи. Артём лежал рядом, неподвижно, и Катя слышала, как меняется его дыхание, становится более напряжённым, не сонным.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Что-нибудь придумаю.
— Хорошо, — сказала Катя, и в этом слове было больше усталости, чем согласия, потому что она уже слышала похожие обещания, и знала, что они редко превращаются во что-то конкретное.
Они уснули, не договорив, как это часто бывает у людей, которые слишком устали, чтобы дойти до конца разговора, и слишком осторожны, чтобы начать его снова.
***
Прошла ещё неделя, и в эту неделю случилось то, что Катя позже назовёт началом. Хотя, если быть честной, начало было давно, может быть, два года назад, может быть, ещё раньше, но именно эта неделя стала той, после которой что-то сдвинулось.
Был вторник. Катя пришла домой раньше обычного, потому что начальник отпустил всех пораньше, какой-то праздник был в офисе, который никто особо не хотел отмечать. Голова немного болела, не так сильно, как тогда с конвертом, но достаточно, чтобы Катя хотела просто прийти домой, заварить чай и лечь на полчаса с книгой.
В квартире была Тамара Ивановна.
Она сидела за столом, тем же столом, и снова перед ней были фотографии, но на этот раз не из шкафа в спальне, а из ящика комода в гостиной, в котором Катя хранила и свои документы, и свои старые фотографии, и письма.
— Тамара Ивановна, — Катя остановилась в дверях, не снимая обувь.
— Катюш, привет, — свекровь подняла голову, на её лице была обычная доброжелательная улыбка. — А я смотрю, у вас тут ещё одна коробка с фотографиями была, в гостиной, думала, может, Артёма детские есть, а оказалось, твои.
На столе лежали Катины фотографии. Из детства, из школы, со свадьбы родителей, фотографии её матери, отца, который умер, когда Кате было пятнадцать. Личные фотографии, которые Катя хранила не на виду, а в ящике, специально, потому что некоторые из них вызывали тяжёлые чувства, и она не хотела видеть их каждый день, но и не могла выбросить.
— Это мои вещи, — сказала Катя, и услышала, как изменился её собственный голос, стал тише, но твёрже.
— Я вижу, — Тамара Ивановна не уловила изменения в тоне. — Красивая ты была в молодости, смотри, какие косы. А это кто, мама твоя? Похожа на тебя очень.
— Тамара Ивановна, — Катя подошла к столу, начала собирать фотографии, аккуратно, но быстро. — Это личные фотографии. Я бы хотела, чтобы их не трогали без меня.
— Да я ничего не трогаю, просто посмотрела, — сказала свекровь, и в её голосе появилась первая нотка обиды. — Что, и посмотреть нельзя?
— Можно, если я рядом и сама показываю, — Катя сложила фотографии в стопку, прижала к себе. — Но не когда меня нет дома, и кто-то открывает мой комод.
— Я не открывала специально, — Тамара Ивановна развела руками. — Я искала тряпку, для пыли, смотрю, ящик неплотно закрыт, думала, может там тряпки лежат, а там карточки.
Катя посмотрела на ящик комода. Он действительно был немного выдвинут, но Катя точно помнила, что закрывала его утром, перед уходом на работу. Возможно, это была случайность. Возможно, нет. Но дело было не в том, как именно открылся ящик, а в том, что внутри лежали фотографии её отца, которого она потеряла пятнадцать лет назад, и теперь они лежали на столе, на свету, доступные для рассматривания посторонним человеком, и этот человек комментировал её косы и её сходство с матерью, не зная, и не спросив, что эти фотографии значат для неё.
— Я понимаю, что вы не специально, — сказала Катя, и постаралась, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Но эти фотографии, они для меня значат много. Особенно вот эта, — она вытащила одну, на которой был её отец, молодой, улыбающийся, держащий маленькую Катю на плечах. — Это мой папа. Он умер давно. Мне не очень приятно, когда эти фотографии трогают без меня.
На мгновение Тамара Ивановна посмотрела на фотографию, и в её взгляде появилось что-то другое, что-то более мягкое, какое-то понимание.
— Прости, — сказала она тихо. — Я не знала.
— Всё в порядке, — сказала Катя, убирая фотографии в стопку. — Просто я хотела, чтобы вы знали.
— Конечно, конечно, — Тамара Ивановна встала из-за стола, и в её движениях была какая-то поспешность, будто она хотела как можно быстрее уйти из неловкой ситуации. — Я пойду, пожалуй, у меня дела ещё.
— Хотите чаю? — спросила Катя, не потому что хотела, чтобы свекровь осталась, а потому что не хотела, чтобы их разговор закончился на этой ноте, неловкой и недосказанной.
— Нет, спасибо, — Тамара Ивановна уже надевала куртку. — В другой раз.
Она ушла, и Катя осталась стоять посреди гостиной, со стопкой своих старых фотографий в руках, чувствуя себя странно. Не победительницей, не проигравшей, а просто человеком, который наконец сказал что-то важное, и теперь не знал, что с этим делать.
Она убрала фотографии обратно в комод, на этот раз положила сверху какую-то папку с документами, чтобы фотографии были не сразу видны, если кто-то снова откроет ящик.
Вечером, когда пришёл Артём, Катя рассказала ему о том, что произошло. Рассказала спокойно, без обвинений, просто как факт.
Артём слушал, и его лицо менялось, от удивления к чему-то более сложному, может быть, к смущению.
— Она же не специально, — сказал он наконец, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Я знаю, что не специально, — сказала Катя. — Я ей так и сказала. Но дело не в специально или не специально, Артём. Дело в том, что в нашем доме нет границ. Любой ящик может быть открыт, любая вещь может быть рассмотрена, и единственный человек, который может сказать нет, это я, и каждый раз это происходит так, как будто я делаю что-то невежливое, отказывая твоей маме.
Артём сидел за столом, опустив голову, и долго молчал.
— Я поговорю с ней, — сказал он наконец.
— Когда? — спросила Катя, и в этом вопросе не было сарказма, только настоящее любопытство, потому что она уже слышала это обещание раньше, и оно ещё ни во что не превратилось.
— Не знаю, — Артём поднял глаза. — Скоро. Я подумаю, как лучше сказать.
— Хорошо, — сказала Катя, и пошла на кухню готовить ужин, потому что разговор, кажется, снова дошёл до точки, после которой обычно следовало молчание, и Катя не хотела этого молчания сегодня, хотела сделать что-то простое, привычное, например, нарезать овощи для салата.
***
Прошла неделя, и ничего не изменилось. Звонки в семь пятнадцать продолжались, теперь Артём действительно выходил в коридор, но это была единственная видимая перемена. В субботу Тамара Ивановна не приехала, что было неожиданно, но в воскресенье позвонила и сказала, что заедет в понедельник вечером, после работы Артёма, потому что у неё для них кое-что есть.
В понедельник Катя пришла домой первой, и пока готовила ужин, раздался звонок в дверь. Это была Тамара Ивановна, с пакетом, в котором оказались новые полотенца, мягкие, с вышитыми инициалами, КА, Катя и Артём, или, может быть, Артём и Катя, порядок было не разобрать.
— Я заказала, в магазине "Лада" сделали, — сказала Тамара Ивановна с гордостью. — Видишь, какая красота, инициалы ваши.
Катя взяла полотенце, рассмотрела вышивку. Это действительно было сделано с заботой, с любовью даже, и в этом жесте не было ничего плохого само по себе.
— Спасибо, Тамара Ивановна, — сказала она. — Очень красиво.
— Я подумала, у вас полотенца все какие-то простые, без изыска, а тут вот, для гостей хорошо будет, или для себя, как хотите, — Тамара Ивановна уже доставала остальные полотенца из пакета, раскладывая их на спинке стула. — А ещё я тут подумала, может, я к вам в среду заеду, у меня там анализы сдавать, недалеко от вас поликлиника, заодно и зайду, чайку попьём.
Катя посмотрела на полотенца, потом на свекровь, которая уже планировала следующий визит, не спрашивая, удобно ли это, просто ставя в известность, как факт.
И в этот момент что-то в Кате решило не молчать.
— Тамара Ивановна, — сказала она, и её голос был спокойным, но в нём была та твёрдость, которая появилась две недели назад, во время разговора про фотографии. — Спасибо, что предупреждаете заранее. Это правда приятно. Но в среду у меня будет встреча после работы, я приду поздно, и мне кажется, лучше выбрать другой день, когда мы точно сможем уделить время и пообщаться нормально.
Тамара Ивановна замерла с полотенцем в руках.
— А, — сказала она. — Ну, хорошо. Я просто думала, заодно.
— Я понимаю, — сказала Катя. — Может быть, в выходные, если будет удобно? Мы сами вам позвоним и предложим время.
В этих словах была новая формула, мы сами позвоним, и Тамара Ивановна, кажется, услышала её, потому что её лицо немного изменилось, стало более напряжённым.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Как скажете.
Она ушла довольно быстро после этого, оставив полотенца, и в её прощании было что-то более сухое, чем обычно, хотя внешне всё было вежливо.
Когда пришёл Артём, Катя рассказала ему о разговоре. На этот раз она рассказывала уже не как о проблеме, а как о факте, как о том, что произошло, и что она сделала.
— Ты сказала ей не приезжать в среду? — спросил Артём, и в его голосе была настороженность.
— Я сказала, что в среду нам неудобно, и предложила другой день, — сказала Катя. — Это нормально, Артём. Люди так делают. Договариваются о времени, когда приходят в гости.
— Но мама не привыкла договариваться, — сказал Артём, и в этой фразе была вся суть, вся проблема, которая существовала между ними последние два года, сформулированная одним предложением. Мама не привыкла договариваться. И поэтому никто не договаривался. И поэтому всё решалось так, как решала Тамара Ивановна, а остальные просто подстраивались.
— Может быть, пора привыкать, — сказала Катя тихо.
Артём посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было много всего, обида за мать, понимание, что Катя права, страх перед тем, что будет, если мама обидится по-настоящему, и что-то ещё, что-то похожее на усталость, которая, кажется, начала появляться и в нём, не только в Кате.
— Ладно, — сказал он. — Ты права. Я подумаю, как с ней поговорить.
— Ты говоришь это уже неделю, — заметила Катя, не зло, просто констатируя.
— Я знаю, — Артём опустил голову. — Просто это сложно, Кать. Она же одна, после папы. Я для неё единственный, понимаешь? Если я начну её отдалять, ей будет очень плохо.
— Я не прошу тебя отдалять её, — сказала Катя, садясь рядом с ним на диван. — Я прошу установить правила. Звонки не в семь пятнадцать, а, например, в девять. Визиты с предупреждением, не за час, а хотя бы за день. Без походов по ящикам и шкафам. Это не отдаление, Артём. Это просто границы, которые есть у всех нормальных людей.
— А если она обидится?
— Может быть, обидится, — сказала Катя честно. — Но, может быть, нет. Может быть, она просто привыкнет к новому порядку, и со временем это станет нормой, как сейчас норма то, что есть сейчас.
Артём долго молчал, глядя на новые полотенца, лежащие на спинке стула, с вышитыми инициалами КА.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поговорю с ней. В эти выходные. Обещаю.
И на этот раз в его голосе было что-то другое, что-то более решительное, как будто он действительно собирался это сделать, а не просто говорил, чтобы закончить разговор.
***
Но выходные прошли без разговора. В субботу утром Тамара Ивановна позвонила и сказала, что приболела, голова кружится, давление, и попросила Артёма приехать, привезти лекарства из аптеки, потому что сама она не может выйти.
Артём поехал, конечно, и провёл там весь день, и вернулся вечером, усталый, и сказал, что у мамы давление было высокое, но сейчас лучше, он дал ей таблетки, и завтра тоже нужно будет заехать, проверить.
Катя слушала это, и не знала, верить или нет в реальность давления, и эта мысль показалась ей самой неприятной из всех, потому что подозревать чужую болезнь в неискренности, это было что-то, чего она не хотела делать, но и не делать этого тоже не получалось, потому что слишком много раз в прошлом подобные обращения совпадали с разговорами о границах.
В воскресенье Артём снова поехал к маме, и снова вернулся усталым, и сказал, что давление почти нормализовалось, но мама ещё слабая, и он останется там переночевать, на всякий случай, мало ли что ночью.
Катя осталась дома одна. Впервые за долгое время в квартире была абсолютная тишина, без Артёма, без его дыхания рядом, без телевизора, который он любил включать на фоне. Катя сидела на диване, под новыми оранжево-коричневыми шторами, и думала о том, что разговор, который Артём обещал, снова отложился, и, возможно, отложится навсегда, потому что каждый раз, когда казалось, что момент настал, появлялось что-то, что делало этот момент неподходящим.
Она достала телефон, посмотрела на список контактов, нашла номер своей мамы, которая жила в другом городе, в нескольких часах поездом, и которую Катя не видела уже несколько месяцев, хотя они регулярно разговаривали по телефону.
Катя позвонила.
— Алло, Катюш, — голос мамы был тёплым, узнаваемым, тем самым голосом, который Катя слышала всю жизнь, с детства, и который всегда успокаивал. — Как дела, доченька?
— Привет, мам, — сказала Катя, и почувствовала, как у неё перехватывает горло, неожиданно, без предупреждения. — Я, наверное, не вовремя?
— Что ты, нет, я просто сериал смотрела, выключила уже. Что-то случилось?
— Нет, всё в порядке, — Катя помолчала, пытаясь подобрать слова. — Я просто... я ошиблась, мам.
— В чём ошиблась?
Катя сидела на диване, в пустой квартире, и говорила со своей мамой, и слова выходили сами, не выстроенные заранее, просто как они есть.
— Я думала, что если я буду терпеть, если не буду конфликтовать, всё со временем само устроится. Что Артём сам заметит, сам поймёт, что надо что-то менять. Я два года жду, что он сам заговорит с мамой, установит какие-то правила, а он каждый раз обещает и не делает. И сегодня он опять там, у неё, потому что у неё давление, и я даже не знаю, правда это или нет, и мне так плохо от того, что я об этом думаю.
— Кать, — мама помолчала, — а ты сама когда-нибудь говорила с ним прямо? Не намёками, не через обиды, а прямо?
— Говорила, — сказала Катя. — Несколько раз за последние недели. Он соглашается, говорит, что поговорит с мамой, но не делает этого.
— А ты что делаешь, когда он не делает?
— Жду, — сказала Катя, и в этот момент поняла, насколько точное это слово. Жду. Она два года ждала. Ждала, что Артём изменится сам, ждала, что Тамара Ивановна устанет и отступит сама, ждала, что ситуация как-то разрешится без её активного участия, потому что активное участие казалось ей конфликтом, а конфликта она боялась не меньше, чем Артём.
— Кать, — сказала мама мягко, — я не буду тебе говорить, что делать. Ты взрослая женщина, сама разберёшься. Но я скажу одно. Ждать можно долго. Можно ждать всю жизнь. И жизнь от этого не становится лучше, она просто проходит.
— Я знаю, мам, — сказала Катя, и почувствовала, как по щеке течёт слеза, неожиданная, как будто сама по себе.
— Ты не одна, доченька, — сказала мама. — Если что, я всегда здесь. Но решать тебе, и решать со своим мужем, не со мной. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала Катя.
Они поговорили ещё немного, о всяких мелочах, о погоде, о работе, и постепенно разговор перешёл в обычное русло, успокаивающее, и когда Катя положила трубку, ей стало легче, не потому что что-то решилось, но потому что она наконец сказала вслух то, что чувствовала, и это слово, ошиблась, оказалось не таким страшным, каким казалось.
Она не ошиблась в том, что вышла замуж за Артёма. Она ошиблась в том, что молчание это безопасный путь. Что если она будет терпеть, всё устроится само.
Артём вернулся в понедельник вечером, усталый, с сумкой, в которой были его вещи для ночёвки. Мама, по его словам, чувствовала себя уже хорошо, давление нормализовалось, и врач, которого вызывали на дом, сказал, что нужно просто отдыхать.
— Артём, — сказала Катя, когда он переодевался, — нам нужно поговорить.
В её голосе было что-то, что заставило Артёма остановиться и посмотреть на неё внимательнее.
— О чём? — спросил он.
— О твоей маме. О нас. О том, как мы живём.
Артём сел на край кровати, медленно, как человек, который понимает, что разговор будет долгим и непростым.
— Кать, я знаю, что обещал поговорить с ней, и не сделал, — сказал он первым, не дожидаясь упрёков. — Я знаю. Просто на этой неделе с давлением, я не мог...
— Я не упрекаю тебя за эту неделю, — сказала Катя, садясь напротив него на стул. — Я хочу сказать о другом. О том, что я перестаю кивать, Артём. И тебе нужно перестать тоже.
— Кивать?
— Каждый раз, когда твоя мама говорит что-то про меня, или про нас, или решает за нас, ты кивком соглашаешься. Каждый раз, когда возникает напряжение, ты уходишь в ванную или молчишь. И я столько раз думала, что если я буду понимающей, если я не буду требовать слишком много, то само как-то выровняется. Но не выравнивается. Становится только привычнее, и от этого тяжелее.
— Кать, я не специально...
— Я знаю, что не специально, — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Но результат от этого не меняется. Артём, я хочу спросить тебя честно. Тебе нравится, как мы живём сейчас?
Артём долго молчал, опустив глаза на свои руки.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я как-то не задумывался об этом.
— Так подумай, — сказала Катя, и в её голосе не было злости, только усталость, и что-то похожее на надежду, очень тонкую, как первый лёд на воде. — Подумай, Артём. Потому что я больше не могу решать это одна.
Она встала, пошла на кухню, оставив его одного в спальне, с этим вопросом, который он, кажется, никогда раньше себе не задавал.
***
Следующие два дня были тихими. Не враждебными, но тихими. Артём приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать пораньше, говорил, что устал. Катя занималась своими делами, читала, разговаривала по телефону с подругой с работы, ходила на прогулки одна.
Они почти не разговаривали, не из-за ссоры, а потому что оба, кажется, понимали, что предыдущий разговор был началом чего-то, и что следующий шаг должен сделать Артём, и оба ждали, когда он его сделает.
Звонок в семь пятнадцать продолжался, теперь Артём выходил в коридор сразу, без слов, и разговоры стали короче, минут пять, не больше. Катя слышала через закрытую дверь его голос, спокойный, обычный, и не могла различить слов, и не пыталась.
На третий день, в среду вечером, Артём пришёл с работы и сразу прошёл на кухню, где Катя готовила ужин.
— Я разговаривал с мамой, — сказал он.
Катя обернулась, держа в руках разделочную доску.
— Сегодня?
— Да, сейчас, по телефону, когда шёл домой. Долго разговаривал.
Катя положила доску на стол, выключила конфорку.
— И что ты сказал?
Артём сел за стол, и было видно, что разговор дался ему нелегко, его лицо было напряжённым, бледным, как у человека, который только что прошёл через что-то трудное и до конца не уверен, что сделал правильно.
— Я сказал, что мы её любим, — начал он, медленно, подбирая слова. — Что мы рады, когда она приезжает. Но что нам нужно, чтобы она звонила перед приездом, и чтобы это было не за час до, а хотя бы накануне. И что в нашу спальню заходить не нужно, что это наше личное пространство.
Катя слушала, не перебивая, и в её груди что-то медленно расширялось, как будто долго сжатая пружина начала разжиматься.
— И про утренние звонки тоже сказал. Что семь пятнадцать слишком рано, что мы оба ещё спим в это время, и что лучше звонить позже, часов в девять.
— И как она это восприняла? — спросила Катя тихо.
Артём посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего Катя давно не видела, может быть, никогда не видела, какая-то смесь боли и облегчения одновременно.
— Плохо, — сказал он. — Она плакала. Сказала, что я предатель. Что она всю жизнь отдала мне, а теперь я её гоню, как чужую. Что она вырастила меня одна, без отца, и вот какая благодарность.
Катя молчала, не зная, что сказать. Слова Тамары Ивановны звучали тяжело, и Катя понимала, что Артём несёт это в себе уже несколько часов, и что для него это, наверное, было одним из самых тяжёлых разговоров в его жизни.
— Она сказала, что я выбрал жену вместо неё, — продолжил Артём, и голос его дрогнул. — Что раньше я был её, а теперь стал чужим.
— Артём, — Катя подошла, села рядом, взяла его за руку. — Мне жаль, что это было так тяжело.
— Это было ужасно, — сказал он, и в этом слове, ужасно, было столько всего, что Катя поняла, насколько глубоко это его задело, насколько это противоречило всему, что он привык чувствовать по отношению к матери.
— Но ты сказал, — сказала Катя мягко. — Ты сделал то, что обещал.
— Не знаю, правильно ли это было, — Артём посмотрел на неё, и в его взгляде была неуверенность, граничащая со страхом. — Может, я зря. Может, нужно было по-другому, помягче.
— Ты сказал то, что нужно было сказать, — Катя сжала его руку. — Может быть, форма была не идеальной, но содержание было правильным. Эти границы нужны нам, Артём. Не только мне. Нам обоим.
Артём кивнул, медленно, и в этот раз кивок не был тем автоматическим, привычным кивком, которым он соглашался с матерью. Это был кивок человека, который только что сделал что-то очень трудное, и который начинает понимать, что сделал это не зря, хотя боль от этого не становится меньше.
— Она сказала, что не будет звонить, — добавил Артём после паузы. — Сказала, раз я так с ней, то пусть так и будет, она не будет навязываться.
— Может, она остынет, — сказала Катя. — Дай ей время.
— А если не остынет?
— Тогда мы будем жить так, как живём сейчас, — сказала Катя, и в её голосе была спокойная решимость. — Спокойнее. Без звонков в семь пятнадцать. И, может быть, со временем, она привыкнет к новым правилам, и всё наладится по-другому. Не так, как было, но, может быть, лучше.
Они поужинали в этот вечер вместе, медленно, разговаривая о мелочах, о работе, о планах на отпуск, который давно откладывали. И впервые за долгое время это была их собственная беседа, не прерванная звонками, не омрачённая ожиданием чьего-то приезда.
***
Следующее утро, четверг, началось без звонка в семь пятнадцать. Катя проснулась сама, без будильника, потому что тело привыкло вставать в это время, но телефон Артёма молчал на тумбочке. Артём тоже проснулся, и они оба лежали в тишине, непривычной, странной тишине, которая ощущалась почти как пустота, как место, где раньше что-то было, а теперь нет.
— Тихо как-то, — сказал Артём, глядя в потолок.
— Да, — сказала Катя.
— Может, она просто забыла? — в его голосе была надежда, но и грусть, та особенная грусть человека, который только что разорвал давнюю привычку, и теперь чувствует пустоту на её месте, даже если эта привычка была неудобной.
— Может быть, — сказала Катя, хотя оба понимали, что Тамара Ивановна не забыла. Она держала слово.
Этот день прошёл спокойно, но как-то приглушённо. Артём был тихим, задумчивым, несколько раз доставал телефон, смотрел на него, потом убирал обратно, не звоня.
— Может, позвонить ей самому? — спросил он вечером.
— Если хочешь, позвони, — сказала Катя. — Просто узнать, как она.
Артём позвонил, но трубку никто не взял. Он попробовал ещё раз через час, снова никто не ответил.
— Может, она не хочет разговаривать, — сказал он, садясь на диван с выражением человека, у которого что-то болит, но он не знает, что именно.
— Дай ей время, — повторила Катя, хотя видела, как тяжело ему это даётся, и понимала, что для него это не просто отсутствие звонка, это что-то более глубокое, разрыв в той связи, которая существовала всю его жизнь, постоянная, ежедневная, и теперь вдруг прерванная.
Прошёл день, потом второй, потом третий. Тамара Ивановна не звонила. Артём звонил ей несколько раз, она не отвечала. Один раз он съездил к ней домой, рассказал, что она открыла дверь, но была холодна, говорила сухо, сказала, что у неё всё в порядке, и что ему не нужно беспокоиться, раз он теперь живёт своей жизнью.
— Она была очень расстроена, — сказал Артём, вернувшись. — Я предложил помочь с покупками, она сказала, что справится сама, что справлялась всю жизнь и теперь справится.
Катя слушала это, и чувствовала смешанные чувства. С одной стороны, было облегчение, дни без звонков в семь пятнадцать оказались на удивление спокойными, она спала по восемь часов, как и советовал врач, и головные боли прошли. С другой стороны, было неприятное ощущение, что она каким-то образом стала причиной боли другого человека, пусть и не напрямую, и это ощущение было неприятным, даже если умом она понимала, что не делала ничего плохого.
— Артём, — сказала она в субботу, когда прошло уже четыре дня тишины, — может быть, тебе нужно поговорить с кем-то про это? Не со мной, я имею в виду. С психологом, может быть.
Артём посмотрел на неё с удивлением, как будто эта идея была для него совершенно новой.
— Зачем? — спросил он.
— Просто... тебе тяжело, я вижу. И, может быть, разговор с кем-то посторонним помог бы разобраться, что ты чувствуешь, и как с этим быть. Не только с мамой, но и в целом.
Артём не ответил сразу, но и не отверг идею сразу, что само по себе было новым. Раньше любое предложение, выходящее за рамки привычного, он бы либо принял молча, кивнув, либо отшутился. Сейчас он просто молчал, обдумывая.
— Может быть, — сказал он наконец. — Я подумаю.
И Катя поняла, что это "подумаю" звучало по-другому, чем все предыдущие "подумаю" и "поговорю". В нём была настоящая возможность, не гарантия, но возможность.
***
На седьмой день тишины, в среду, Катя проснулась с мыслью, которая казалась ей одновременно простой и сложной. Она подумала о Тамаре Ивановне, одной, в её квартире, без звонков, без визитов, без той рутины, которая, как бы навязчива она ни была, составляла, наверное, основную часть её дней. Катя подумала о том, как, должно быть, тихо в той квартире сейчас, как тихо звонит телефон, который никто не берёт, потому что никто не звонит.
И Катя подумала о хризантемах в банке из-под огурцов. О подмёрзших хризантемах, купленных в ларьке у метро, оставленных на холодильнике, как неуклюжий, но настоящий жест.
В тот же день, вечером, когда Артём пришёл с работы, Катя сказала.
— Я хочу пригласить твою маму на ужин. В субботу. Сама позвоню и приглашу.
Артём посмотрел на неё с удивлением, в котором была и осторожная радость, и недоверие.
— Ты хочешь? — спросил он.
— Да, — сказала Катя. — Я сварю солянку. Думаю, ей понравится.
— А правила? — спросил Артём осторожно. — Про звонки, про спальню?
— Правила остаются, — сказала Катя спокойно. — Но это не значит, что мы не можем пригласить её на ужин. Это разные вещи, Артём. Границы не означают, что мы перестали быть семьёй. Они означают, что мы теперь будем семьёй по-другому.
Артём кивнул, и в этом кивке было что-то новое, какое-то понимание, которое раньше, кажется, было ему недоступно.
В четверг вечером Катя позвонила Тамаре Ивановне. Телефон долго звонил, и Катя уже подумала, что трубку не возьмут, как обычно в последние дни, но потом раздался голос, сухой, осторожный.
— Алло.
— Тамара Ивановна, добрый вечер, это Катя.
Пауза.
— Здравствуй, — голос свекрови был напряжённым, готовым к чему угодно.
— Я хотела пригласить вас на ужин в субботу, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и тепло одновременно. — Я сварю солянку. Если у вас есть время, конечно.
Тамара Ивановна молчала, и Катя слышала её дыхание в трубке, и в этом молчании было столько всего, удивление, недоверие, может быть, обида, которая ещё не остыла, и, может быть, что-то ещё, что-то похожее на надежду, которая боялась поверить в саму себя.
— На ужин, — повторила Тамара Ивановна, как будто проверяя слово на вкус.
— Да. К нам, в субботу, часов в шесть, если удобно.
— Хорошо, — сказала Тамара Ивановна наконец, и в её голосе появилась дрожь, едва заметная, но Катя услышала её. — Я приду.
— Хорошо, — сказала Катя. — Будем ждать.
После того как разговор закончился, Катя долго сидела с телефоном в руках, глядя на экран, на котором уже погас свет. Она не знала, что будет в субботу. Не знала, останется ли Тамара Ивановна холодной, или растает, или будет вести себя так, как будто ничего не произошло. Не знала, насколько изменится их жизнь после этого ужина, или не изменится вовсе.
Но она знала одно. Она сделала шаг. Не идеальный, может быть, не до конца продуманный, но шаг, который она сделала сама, не выжидая, не отступая, а делая что-то, потому что считала это правильным.
***
В субботу утром Катя встала рано, чтобы успеть сварить солянку. Это был не самый простой суп, требовал времени, разных видов мяса, копчёностей, маслин, лимона, и Катя варила его медленно, по рецепту, который запомнила от своей мамы, добавляя ингредиенты по очереди, пробуя на вкус, регулируя.
Артём проснулся позже, вышел на кухню, увидел кастрюлю на плите, наполненную густым красноватым бульоном.
— Пахнет вкусно, — сказал он, заглядывая в кастрюлю.
— Спасибо, — Катя помешивала суп деревянной ложкой, доставая со дна кусочки колбасы.
— Кать, — Артём сел за стол, наблюдая за её движениями. — Я хотел сказать. Спасибо, что предложила это. Пригласить маму.
— Не за что, — сказала Катя, не отрываясь от плиты.
— Нет, я серьёзно, — Артём встал, подошёл к ней, обнял со спины, положив подбородок на её плечо. — Я не знал, как сделать первый шаг после того, что было. А ты сделала. И мне кажется, это правильно.
Катя на секунду остановилась, чувствуя его руки на своей талии, его дыхание у своего уха, и подумала, что вот это, это ощущение, его близость, его тепло, это то, чего ей не хватало последние два года, не потому что Артём отсутствовал физически, а потому что между ними всегда было что-то третье, какая-то стена, сложенная из звонков, визитов, недосказанностей.
— Мне просто кажется, что солянка может многое сказать, — она улыбнулась, не оборачиваясь.
К обеду суп был готов. Катя попробовала его, и нахмурилась. Соль. Она пересолила, добавив, наверное, чуть больше, чем нужно, когда отвлеклась на телефонный звонок от подруги. Суп получился насыщенным, ароматным, но соли действительно было многовато.
— Ну вот, — сказала она вслух, с лёгким раздражением на себя. — Пересолила.
— Может, картошку добавить? — предложил Артём, который, кажется, читал какую-то статью на телефоне про то, как спасти пересоленное блюдо. — Тут пишут, картошка соль вытягивает.
Они добавили картошку, поварили ещё немного, и соль, действительно, стала чуть менее выраженной, но не до конца, суп всё равно был солонее, чем должен был быть. Катя думала, не сварить ли что-то другое, быстрое, но времени уже не оставалось, было почти шесть, и через полчаса должна была приехать Тамара Ивановна.
— Ничего, — сказала Катя, накрывая кастрюлю крышкой. — Как есть, так и подадим.
В шесть часов в дверь позвонили. Артём пошёл открывать, и Катя, стоя на кухне, слышала, как открывается дверь, как Артём говорит, мама, привет, заходи, и как Тамара Ивановна отвечает, тихо, осторожно, здравствуй, сынок.
Катя вышла в коридор. Тамара Ивановна стояла на пороге, в своём обычном пальто, с пакетом в руках, и в этом пакете были цветы. Хризантемы, белые, чуть тронутые морозом по краям лепестков, точно такие же, как тогда, в банке из-под огурцов, только теперь свежие.
— Здравствуй, Катюш, — сказала Тамара Ивановна, и протянула цветы. — Это тебе. Хризантемы, я знаю, ты любишь.
Катя не знала, что она любит хризантемы. Она вообще не помнила, говорила ли об этом когда-либо, но в этот момент это было неважно. Она взяла цветы, посмотрела на них, на подмёрзшие края лепестков, и почувствовала, как в горле появляется что-то тёплое и тугое.
— Спасибо, Тамара Ивановна, — сказала она. — Очень красивые. Проходите, пожалуйста.
Тамара Ивановна разулась, медленно, аккуратно поставив туфли у стены, прошла в гостиную. Она была сдержанной, осторожной, не такой, как обычно, не той женщиной, которая разбирала шкафы и переставляла специи. Она была тише, меньше, как будто что-то в ней изменилось за эти дни тишины.
— Садитесь, Тамара Ивановна, — сказала Катя, ставя цветы в воду, в большую вазу, не в банку из-под огурцов, в настоящую вазу, которая стояла на полке и которой Катя почти никогда не пользовалась.
Они сели за стол. Артём сидел между ними, как и обещал себе, видимо, или как получилось само собой, и в этом было что-то символическое, хотя никто этого не обсуждал.
Катя разлила солянку по тарелкам. Запах был насыщенным, аппетитным, и Тамара Ивановна, взяв ложку, попробовала первой.
Катя смотрела на неё, и время, кажется, замедлилось. Тамара Ивановна сделала глоток, медленно, потом ещё один, и на её лице появилось выражение, которое Катя не могла сразу разгадать.
— Соли многовато, — сказала Тамара Ивановна, но не с упрёком, а как-то иначе, мягко.
— Я знаю, — сказала Катя. — Отвлеклась, пока готовила.
— Ничего, — Тамара Ивановна сделала ещё глоток, и потом подняла глаза на Катю. — Ты старалась.
И в этот момент она улыбнулась. По-настоящему. Не той вежливой, формальной улыбкой, которой обычно сопровождались её фразы про чистоту и порядок, а другой, тёплой, такой, какой улыбаются люди, которым в этот момент хорошо, по-настоящему хорошо, несмотря ни на что.
Артём посмотрел на мать, потом на жену, и в его взгляде было что-то облегчённое, как будто он наконец увидел то, на что надеялся, не зная точно, на что именно.
— Артём, расскажи мне, как дела на работе, — сказала Тамара Ивановна, обращаясь к сыну, но в её голосе уже не было той напряжённости, которая была в начале вечера. — Ты говорил, у вас там проект какой-то новый.
И Артём начал рассказывать, медленно, подробно, про новый проект, про коллег, про начальника, который, кажется, доволен его работой, и Тамара Ивановна слушала, кивая, иногда задавая вопросы, и в этом разговоре было что-то обычное, семейное, без подтекстов, без скрытых упрёков.
Артём говорил, и Катя заметила, что он не кивает машинально, не соглашается со всем сразу, а действительно говорит, делится, и Тамара Ивановна слушает, не перебивая, не комментируя каждую деталь так, как делала раньше.
Это было что-то новое. Маленькое, едва заметное, но новое.
Они доели солянку, пересоленную, но всё-таки съеденную почти до конца, и Катя предложила чай, и принесла печенье, которое купила вчера, простое, из обычного магазина.
— Я хотела тебя спросить, Катюш, — сказала Тамара Ивановна, помешивая чай ложкой, медленно, не глядя на Катю прямо. — Ты на меня сильно обиделась? За то, что я в шкафах ваших копалась, и вообще.
Катя посмотрела на неё. В лице Тамары Ивановны не было прежней уверенности, было что-то более хрупкое, более человеческое.
— Я не обиделась, — сказала Катя честно. — Просто хотела, чтобы у нас было немного больше своего пространства. Это не про вас, Тамара Ивановна. Это про нас с Артёмом. Про то, как мы хотим жить.
— Я понимаю, — сказала Тамара Ивановна, и опять помолчала. — Просто я привыкла, что у меня есть свой мальчик, и его дом, как часть моего дома. А оказывается, у него теперь свой дом, отдельный. И мне нужно к этому привыкнуть.
— Это не значит, что вы не часть нашей жизни, — сказала Катя мягко. — Просто немного по-другому теперь.
— По-другому, — повторила Тамара Ивановна, как будто пробуя это слово на вкус, так же, как пробовала пересоленную солянку. — Ну, ладно. Попробуем по-другому.
Артём, слушая этот разговор, молчал, но не тем напряжённым молчанием, которым молчал раньше, не тем молчанием человека, который хочет, чтобы конфликт прошёл мимо него. Это было другое молчание, спокойное, как у человека, который наблюдает за чем-то важным, происходящим без его участия, но от которого он не отворачивается.
Когда Тамара Ивановна собралась уходить, было уже почти девять вечера. Она надела пальто в коридоре, и на пороге, уже взявшись за ручку двери, обернулась.
— Спасибо, что позвала, — сказала она Кате. — Солянка хорошая была. Соли, конечно, многовато, но хорошая.
— Спасибо, что пришли, — сказала Катя. — Приходите ещё. Может, в следующую субботу? Если позвоните накануне, мы будем рады.
Тамара Ивановна посмотрела на неё, и в её взгляде была какая-то новая мысль, как будто она впервые услышала эти слова, позвоните накануне, не как требование, а как приглашение, как часть нового порядка, в котором она всё ещё оставалась нужной, просто по-другому.
— Хорошо, — сказала она. — Позвоню.
Она ушла, и Артём закрыл дверь за ней, и постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, как будто что-то осмысливал.
— Кать, — сказал он, оборачиваясь, — спасибо тебе.
— За что? — спросила Катя, убирая со стола тарелки.
— За всё, — Артём подошёл, обнял её, и в этом объятии было что-то более глубокое, чем в обычных объятиях, что-то, что говорило больше, чем слова.
Они вместе убрали со стола, помыли посуду, и Катя, вытирая последнюю тарелку, вспомнила про конверт. Тот самый, с результатами анализов, который лежал теперь в ящике тумбочки, прочитанный, но не до конца обсуждённый.
— Артём, — сказала она, садясь на диван, — я хотела тебе сказать. Тогда, помнишь, я приходила домой с головной болью, и был конверт с анализами. Я тогда не сказала тебе сразу, что в нём было.
Артём сел рядом, посмотрел на неё с тревогой.
— И что там было?
— Переутомление, — сказала Катя. — Просто переутомление. Врач сказал, нужно больше спать, пить витамины. Ничего серьёзного.
— Слава богу, — выдохнул Артём, и взял её за руку. — Кать, а почему ты сразу не сказала?
— Не знаю, — Катя пожала плечами. — Наверное, не было момента. Или не было настроения говорить о таких вещах, когда вокруг столько всего другого происходило.
Артём посмотрел на неё, и в его взгляде была мягкая забота, которая, кажется, теперь стала более внимательной, более присутствующей, чем раньше.
— Всё нормально? — спросил он. — Точно? Может, к другому врачу сходим, на всякий случай?
— Точно, — сказала Катя. — Просто нужно отдыхать побольше. И знаешь, последняя неделя в этом смысле была хорошей. Я спала по восемь часов каждую ночь.
Артём улыбнулся, но в этой улыбке была лёгкая грусть, понимание того, что эти восемь часов появились не случайно, а из-за того, что изменилось в их жизни.
— Мы хотя бы начали идти, — сказала Катя, глядя на него.
— Куда? — спросил Артём тихо.
— Куда-то туда, где мы сами решаем, как жить, — сказала Катя. — Не идеально, может, не быстро. Но идём.
Артём кивнул, и в этом кивке было что-то совсем новое, не тот привычный автоматический жест согласия, а кивок человека, который действительно понимает, и соглашается осознанно, всем собой.
За окном темнело, был обычный субботний вечер, такой же, как сотни других вечеров до этого, и в то же время другой. На холодильнике в банке из-под огурцов когда-то стояли подмёрзшие хризантемы. Теперь свежие хризантемы стояли в вазе на полке, и завтра, наверное, нужно будет сменить им воду.
Телефон Артёма лежал на тумбочке, тихий, и неизвестно было, зазвонит ли он завтра в семь пятнадцать, или в девять, или вообще не зазвонит, и придётся ли им снова что-то решать, договариваться, искать новое равновесие, которое, кажется, только начало формироваться, хрупкое, как первый лёд, который ещё может треснуть, а может и удержать.
Но сегодня, в этот вечер, в их квартире пахло пересоленной солянкой и свежими хризантемами, и это было неплохое начало.