"Сейчас, при всем трагизме положения на фронтах, при том огромном количестве беженцев, которые заполнили центр страны, каждый второй человек давал информацию на соседа, а этот сосед, в свою очередь, давал информацию на своего информатора", - писал Юлиан Семенов в романе "17 мгновений весны".
В любом обществе — в Древнем Риме, в пуританской Англии, в Америке эпохи маккартизма — есть один и тот же тип людей. Они пишут жалобы, нашептывают начальству и носятся с чувством собственной важности.
Но есть странность. Попросите их заметить реальную угрозу — воровство, мошенничество. Даже простую несправедливость, которая касается не лично их. Они пройдут мимо. У них мистическая слепота на настоящие беды. Зато если сосед просто думает иначе, носит не ту рубашку, читает не те книги или молчит, когда надо кричать «ура». Донос готов.
Почему так происходит? Психологи называют это «избирательной сверхбдительностью». Это звучит как диагноз.
Салем, 1692 год. Кто писал доносы на «ведьм»? Уважаемые горожане. Но ни один не заметил, как реальный вор уводит лошадей. Их занимало другое: старая женщина странно бормочет.
А теперь заглянем в Германию 1930–40-х. Историки подсчитали: до 80 процентов «врагов режима» были сданы не тайной полицией, а соседями, коллегами и даже родственниками.
Холопы всегда найдут сапоги для поцелуя
Доносчик — это не борец с режимом и не защитник порядка. Это холуй. Это холоп по доброй воле. Ему не нужна правда, ему нужен хозяин.
Возьмем Восточную Германию, ГДР. После падения Берлинской стены архивы Штази вскрыли тысячи имён. И что оказалось? Многие «активные граждане», писавшие доносы на коллег за «антисоциалистические шутки», уже через год после объединения Германии стучали новым властям на бывших коммунистов. С тем же рвением. С теми же формулировками — просто заменили «классового врага» на «старого красного».
Франция, период оккупации 1940–44. Десятки тысяч доносов на евреев, на членов Сопротивления, на «подозрительных». Писали соседи, консьержки, бывшие любовники. А в 1945-м, когда пришли союзники, те же люди писали — мол, «я всегда ненавидел нацистов, вот моя соседка с ними спала». Беспроигрышная стратегия холопа: язык власти всегда твой родной.
США, эпоха маккартизма 1950-х. Сценарист Элтон Бёрк публично назвал актера Джона Гарфилда «симпатизирующим коммунистам» — просто за то, что тот участвовал в благотворительном концерте. Гарфилда уволили, он умер от инфаркта. Прошло пять лет — маккартизм рухнул. И тот же Бёрк… написал покаянное письмо и предложил свои услуги уже либеральным боссам Голливуда в качестве борца с «правым экстремизмом».
Чувствуете запах? Это запах вечного хребта, готового гнуться.
Что говорят психологи о «слепоте» доносчиков
Причина первая: маскировка зависти под мораль.
Согласно исследованиям социальной психологии, человек, регулярно пишущий доносы, почти всегда находится в зоне хронической фрустрации. Он объективно (или субъективно) уступает тому, на кого стучит: в интеллекте, доходе, личной свободе. Прямо признаться в зависти — слишком болезненно для самооценки. Психика запускает защитный механизм — моральное лицензирование. Зависть переупаковывается в праведный гнев: «Он не лучше меня — он нарушает правила!». Донос становится социально одобряемым способом уничтожить того, чье существование причиняет боль. Не я его ненавижу — я защищаю порядок.
Причина вторая: нарциссическая уязвимость и защита картины мира.
Когнитивная психология описывает это так. У хронического доносчика выстроена жесткая, бинарная модель реальности: «свой — чужой», «добро — зло», «как я — не как я». Любая альтернативная точка зрения воспринимается не как информация, а как экзистенциальная угроза. Появление инакомыслящего запускает состояние когнитивного диссонанса — мир трещит по швам. Чтобы не рухнуть самому, доносчик вынужден уничтожить источник сомнения. Донос в этом контексте — не агрессия, а самооборона хрупкого «Я». Он не борется с врагом — он спасает собственную психику от распада.
Причина третья: бегство от свободы — классика Эриха Фромма.
Немецко-американский психоаналитик Эрих Фромм еще в середине XX века описал механизм, который назвал «бегством от свободы». Суть: свобода выбора и личная ответственность вызывают у многих людей не радость, а ужас. Быть взрослым, принимать решения, рисковать — слишком тяжело. Донос дает иллюзию простых правил и гарантированного вознаграждения. Я сдаю другого — власть меня хвалит, защищает и кормит. Я больше не один. У меня есть хозяин, а значит, у меня есть всё. Фромм прямо писал, что добровольное холопство — это плата за избавление от страха перед собственной жизнью.
Резюме от психологов:
Три причины работают как единый механизм. Зависть — топливо. Нарциссическая ломка — спусковой крючок. Страх перед свободой — железная клетка, в которую доносчик загоняет себя сам. И из которой он не хочет выходить. Потому что там, за клеткой, нужно быть человеком. А это слишком сложно.
Юлиан Семенов, из романа "17 мгновений весны":
Агента звали Клаус. Его завербовали два года назад. Он сам шел на вербовку: бывшему корректору хотелось острых ощущений. Работал он артистично, обезоруживая собеседников искренностью и резкостью суждений.
Ему позволяли говорить все, лишь бы работа была результативной и быстрой. Присматриваясь к Клаусу, Штирлиц с каждым днем их знакомства испытывал все
возрастающее чувство страха.
"А может быть, он болен? - подумал однажды Штирлиц. - Жажда предательства тоже своеобразная болезнь. Занятно. Клаус полностью бьет Ломброзо - он страшнее всех преступников, которых я видел, а как
благообразен и мил..."
ШТИРЛИЦ - КЛАУС ("17 мгновений весны", сценарий фильма)
Штирлиц: – Знаете, я вчера посмотрел ваше досье…
Клаус: – Дорого бы я дал за то, чтобы взглянуть на него хоть одним глазом…
Штирлиц: – Это не так интересно, как кажется… Когда вы говорите, смеетесь, жалуетесь на боль в печени – это впечатляет, если учесть, что перед этим вы провели головоломную операцию… А в вашем досье – скучно: рапорты, донесения. Все смешалось: ваши доносы, доносы на вас… Нет, это неинтересно… Занятно другое: я подсчитал, что по вашим рапортам, благодаря вашей инициативе, было арестовано девяносто семь человек… Причем все они молчали о вас. Все без исключения. А их в гестапо довольно лихо обрабатывали…
Клаус: – Зачем вы говорите мне об этом?
Штирлиц: – Не знаю… Пытаюсь анализировать, что ли… Вам бывало больно, когда людей, дававших вам приют, потом забирали?
Клаус: – А как вы думаете?
Штирлиц: – Я не знаю.
Клаус: – Черт его поймет… Я, видимо, чувствовал себя сильным, когда вступал с ними в единоборство. Меня интересовала схватка… То, что будет с ними потом, – не знаю… Что будет потом с нами? Со всеми?
Штирлиц: – Тоже верно.
Клаус: – После нас – хоть потоп. И потом, наши люди: трусость, низость, жадность, доносы. В каждом, просто-напросто в каждом. Среди рабов нельзя быть свободным… Это верно. Так не лучше ли быть самым свободным среди рабов? Я-то все эти годы пользовался полной духовной свободой…
А на вас или ваших близких когда-нибудь писали доносы?
Ещё по теме: