Зима 1903 года в Петербурге выдалась на редкость промозглой. Свинцовое небо давило на город, а с Невы тянуло ледяной, пронизывающей сыростью. В такую погоду единственным спасением для души и тела был свет — яркий, тёплый, обволакивающий. И именно такой свет, густой и медовый, словно льющийся из невидимой лампы, ждал посетителей на выставке «Мира искусства» в залах Академии наук. Но в тот год этот свет стал причиной не умиротворения, а настоящего светского скандала, гремевшего на весь город.
В центре урагана оказалось небольшое полотно. Сегодня мы знаем его под спокойным и даже немного ироничным названием «Ужин». Но тогда, в 1903-м, петербуржцы, не стесняясь в выражениях, окрестили его «Дамой с апельсинами». И этот апельсин в руках рыжеволосой красавицы оказался опаснее динамита.
На картине была изображена она. Женщина, сидящая в полном одиночестве за столиком в ресторане. Вокруг — размытые, едва намеченные силуэты других посетителей, но её мир замкнут на себе. Она — центр вселенной этого маленького холста. Её платье — это не просто наряд, а вторая кожа: чёрное, бархатное, облегающее фигуру так, что оно кажется продолжением её собственного тела. Глубокий вырез декольте не кричит о доступности, но и не оставляет простора для воображения. Это смелое, почти дерзкое заявление.
Но главный удар по пуританскому сознанию публики наносила не одежда. Удар наносила она сама. Её поза была расслабленной, но не вульгарной. Она не искала ничьего внимания, но и не пряталась. Взгляд её был устремлён прямо на зрителя — прямой, чуть насмешливый, уверенный в себе. И пока все вокруг были заняты своими разговорами и ужином, она совершала простое, будничное действие: чистила апельсин.
Этот жест! В нём было столько скрытой чувственности и вызова! Ярко-оранжевый плод в её тонких пальцах казался сгустком живого огня посреди чёрно-золотого полотна. Брызжущий сок, обещание терпкой, экзотической сладости — всё это было метафорой запретного плода, искушения, которое женщина предлагала не конкретному кавалеру за соседним столиком, а всему миру. И венчала эту картину её улыбка — лёгкая, загадочная, кокетливая. Она знала о произведённом эффекте и наслаждалась им.
Для нас, людей XXI века, в этой сцене нет ровным счётом ничего предосудительного. Но для Петербурга 1903 года это был вызов всему общественному укладу. Женщина в ресторане без сопровождения мужчины — уже повод для перешёптываний и сплетен. Это территория мужчин: здесь заключают сделки, ведут политические беседы, флиртуют с дамами полусвета. А порядочная дама должна находиться дома или в гостях под присмотром. А тут — одинокая красавица с прямым взглядом и декольте! В глазах консервативной публики это был неоспоримый знак принадлежности к «дамам полусвета», к миру кокоток и содержанок. Её независимость и откровенная чувственность считались синонимом морального разложения.
Художник, Лев Самойлович Бакст, лишь разводил руками в ответ на шквал критики. «Что в ней такого?» — искренне недоумевал он. Для него это был лишь образ из его парижских впечатлений — воплощение нового типа женщины, свободной от оков викторианской морали. Он не стремился к скандалу.
И кто бы мог подумать, что эта «роковая женщина», этот образ опасной красавицы, который в искусстве назовут «женщина-вамп», был написан с совершенно земной и добродетельной натурщицы? Позировать для картины Бакст попросил свою близкую подругу — Анну Бенуа, жену его товарища по цеху, художника Евгения Лансере. В жизни Анна была далека от образа соблазнительницы: она была верной женой и матерью. Но Бакст увидел в ней ту самую загадку, ту внутреннюю силу и магнетизм, которые так пугали обывателей. Он наделил её чертами «femme fatale», создав портрет не конкретной женщины, а целой эпохи — эпохи, когда женщины начали заявлять о своём праве на самостоятельность и чувственность.
Картина стала молнией, расколовшей общество на тех, кто видел в ней падение нравов, и тех, кто приветствовал новое искусство и новый идеал. Этот одинокий ужин с апельсином навсегда изменил представление о том, какой может быть женщина на полотне — она перестала быть просто объектом созерцания и стала личностью со своим характером, волей и тайной.