Глава 2
Запасной вариант
– У меня к вам одно дело осталось, Зинаида.
Лариса встала, открыла верхний ящик буфета. Достала конверт. Незапечатанный, без марки.
– Он начал писать в марте. Не дописал. У меня лежит, я не знала, куда деть. Сжечь рука не поднимается. Возьмите.
Зинаида взяла конверт. На лицевой стороне знакомым почерком, дрожащим уже, но узнаваемым: «Ларочка».
Она вскрыла. Внутри половина листа в клеточку. Несколько строк.
«Ларочка, здравствуй. Что-то мне нехорошо в последнюю неделю. Сердце шалит. Зинаиде не говорю, боится за меня, как мать за младенца. Я тебе хочу сказать одну вещь, пока не забыл. Если со мной что случится, ты Зине напиши. Не сразу, через полгода. Скажи всё как есть. Она простит. Она у меня сильная, сильнее, чем сама о себе думает. И Толика к ней свози, познакомь. Брат у Андрюшки должен быть, мужик должен быть в доме настоящий, а Андрюшка у нас мягкий. Без тебя я бы…»
Дальше зачёркнуто. И всё.
Зинаида прочитала два раза. Потом три. Свернула листок и положила обратно в конверт.
– Я была сильнее, чем он думал, – сказала она тихо. – Только он не дождался.
– А может, и дождался, – так же тихо ответила Лариса. – Письмо-то у вас в руках.
– Я хочу его увидеть. Сегодня.
– Зинаида, может, не надо? Подумайте.
– Я тридцать лет думала. Сама того не зная. Хватит.
Лариса позвонила. Сказала в трубку коротко: «Сынок, тут к тебе приехали. Из Москвы. Зинаида Павловна. Жена. Да. Я говорю, жена. Подожди в части, она подъедет».
Пожарная часть стояла на въезде в город, серое двухэтажное здание с красными воротами. Зинаида вышла из такси, поправила косынку. Из дверей вышел мужчина. Высокий, плотный. В синей форменной рубашке с погонами. И лицо. Лицо у него было Викторово.
Не совсем. Глаза материнские, серые, спокойные. Но скулы, лоб, посадка головы. И эта манера держать руки, чуть прижав локти к бокам.
– Здравствуйте, – сказал он. – Толик. То есть Анатолий Викторович.
– Здравствуй, сынок.
Слово вылетело само. Зинаида испугалась его, хотела поправиться, но Толик уже улыбнулся. Улыбка была не Витина, своя.
– Пойдёмте, я вам чаю организую. У нас тут как раз пересменка.
В каморке начальника пахло сапогами и табаком. Толик налил чай в гранёные стаканы.
– Я думал, вы меня проклянёте, – сказал он. – Когда узнаете.
– За что?
– За то, что есть. За то, что мать моя есть. За то, что отец к нам ездил.
Зинаида посмотрела на него внимательно.
– Толик. Я с тобой одно поняла за этот день. Витя был не двойной. Витя был один. Просто его на двоих хватало. На троих, если с тобой считать.
– А вы… не злитесь?
– Я устала злиться. У меня в апреле всё кончилось. И зло, и обида. Осталось одно: понять, как жить дальше.
Толик помолчал. Потом достал из внутреннего кармана маленькую вещь. Положил на стол. Это был ключ. Старый, латунный, с зелёной нитью на колечке.
– Это от его гаража. У него запасной был. Он мне дал, году в десятом. Сказал: «Если что, в коробке всё. Заберёшь и передашь матери». Я думал, маме своей. А теперь понимаю, может, и вам.
***
Поезд из Кашина уходил в одиннадцать вечера. Лариса проводила её до вокзала. Толик довёз на служебной «Ниве». На перроне обе женщины стояли молча. Слов уже не было.
– Зинаида Павловна, – Толик протянул руку. – Я хотел бы… если вы не против… приехать. Когда-нибудь. С братом познакомиться.
– Приезжай. Только не сразу. Дай мне с Андрюшей самой поговорить. Месяца два дай.
– Хорошо.
Лариса коротко обняла её. По-бабьи, плечом к плечу.
– Спасибо, что приехали, Зинаида.
– За что?
– За то, что не кричали. Я тридцать лет ждала, что кто-нибудь приедет и будет кричать. А приехали вы, и тихо. Это правильно. Витя бы оценил.
В вагоне Зинаида села к окну. Поезд тронулся. За стеклом плыли мокрые фонари кашинского вокзала, потом темнота, потом редкие огни домов. Она вынула из сумки коробку. Подержала на коленях. Открыла, достала верхнее письмо, прочитала первую строчку:
«Витя, у нас опять погорели соседи, я тебе рассказывала про Никитичну. Не уберегли дом. А Толик подрос за лето, штаны малы стали…»
Зинаида закрыла коробку. Положила обратно в сумку. Прислонилась лбом к холодному стеклу.
Разговор с Андреем
Через неделю она позвала сына в гости. Накрыла стол, как обычно: котлеты, пюре, салат из помидоров с луком. Андрей пришёл, разулся в коридоре, втянул носом запах.
– Мам, ты чего такая торжественная?
– Садись, Андрюш. Поешь сначала.
Он ел и поглядывал на неё. Чувствовал. У него с детства было это чутьё.
– Ну говори уже, чего тянуть.
Зинаида отложила вилку. Сложила руки на скатерти.
– Андрюш. У тебя есть старший брат. Его зовут Толя. Он живёт в Кашине, работает в пожарной части. Сорок три года. Папа знал. Я узнала после похорон, когда гараж разбирала.
Андрей опустил вилку. Долго смотрел в тарелку. Зинаида видела, как у него дёргается жилка на виске.
– И ты мне это так. За котлетами.
– А как? За шампанским?
– Мам. Папа что, нас всю жизнь обманывал?
– Нет, сынок. Папа всю жизнь жил. И там, и тут. Просто там у него был ещё один сын, а у меня хватило сил это узнать только сейчас. И принять. И тебе советую.
Андрей встал, прошёлся по кухне. Налил себе воды. Выпил залпом.
– Я его видеть не хочу.
– Сейчас не хочешь. А потом, может, захочешь. Он не виноват, Андрюш. И мать его не виновата. И папа. Виноватых тут нет.
– А кто есть?
Зинаида подумала. Помолчала.
– Живые есть. Мы с тобой. Лариса с Толей. Четверо живых. И один мёртвый, который нас всех связал так туго, что теперь не развязать.
Андрей сел напротив. Положил лоб на ладонь.
– Мам, дай выпить.
Она достала из шкафа бутылку коньяка, того, который Виктор берёг к юбилею. Разлила по рюмкам. Андрей выпил, поморщился.
– Когда он приедет?
– Кто?
– Этот. Брат.
– Когда позовём. Когда ты будешь готов.
– Я не буду готов никогда.
– Будешь. Ты в отца. Он тоже думал, что не сможет, а смог. Тридцать три года вёз эту телегу и не уронил.
Эпилог. Подсолнухи
В мае Зинаида посадила в палисаднике у дачи подсолнухи. Раньше никогда не сажала, не любила их. Слишком наглые, слишком яркие. А тут вдруг купила пакетик семян и посадила.
В июле они взошли. Тонкие, нескладные, головки уже тяжёлые. Зинаида сидела на крыльце, пила чай и смотрела на них. Тамара пришла к обеду, увидела, прищурилась:
– Это ты что, в честь Ларисы своей посадила?
– Не в честь. Просто.
– Ой, не ври мне, Зина. Я тебя сорок лет знаю.
Зинаида улыбнулась. Первый раз за полгода по-настоящему.
– Том, она не моя. Она его. И их. А подсолнухи мои. Я их посадила, я и поливаю.
В августе позвонил Толик. Сказал, что хотел бы приехать на выходные. Один, без жены и детей, на первый раз. Зинаида сказала: приезжай. Положила трубку и долго сидела у телефона.
Потом набрала Андрею.
– Сынок. Толя приедет в субботу. Поездом, в десять утра.
Андрей помолчал в трубку. Долго. Зинаида уже думала, что он бросит.
– Я его встречу, мам. На вокзале. Я с машиной.
– Спасибо, Андрюш.
– Только ты варенье поставь на стол. Малиновое. Я знаю, ты не любишь, но поставь.
– Поставлю.
Она положила трубку и пошла на кухню. Достала с антресолей старую банку. Открыла. Малиновое варенье, которое Лариса дала ей в дорогу из Кашина, ещё в октябре. Так и стояло на полке нетронутое.
Зинаида переложила его в хрустальную розетку. Поставила в центре стола. Села напротив, посмотрела.
Жизнь, оказывается, не кончилась в апреле. Она просто перевалила через хребет и пошла под уклон. Медленно, со скрипом, но пошла.
За окном на ветке яблони суетились воробьи. Точно так же, как тридцать лет назад, когда они с Виктором только купили эту дачу. Только теперь Зинаида знала: Виктор сидел вот за этим же столом, пил вот этот же чай и думал о Ларочке. О Толике. О том, что в следующую субботу надо снова ехать в гараж, доставать с верхней полки коробку из-под зимних сапог сорок первого размера и читать новое письмо.
Запасной вариант, говорила Тамара. Нет, Тамара. Не запасной. Просто вторая половина одного и того же сердца, которое билось у Виктора в груди шестьдесят восемь лет.
А теперь не бьётся.
И ничего. Живём дальше.
Предыдущая глава 1:
Конец