Популярный писатель Павел Крусанов выпустил долгожданный сборник новых рассказов. Книгу недели представляет критик Лидия Маслова, специально для «Известий». Подробнее — в материале редакции.
Павел Крусанов
«На смерть араукарии»
Москва : Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2026. — 250 с.
Самый философский из девяти рассказов, составивших новый сборник Павла Крусанова, помещен в конце и называется «Третий жук». В нем писатель с охотничьим азартом рассказывает о своей коллекции жуков и о том, чего ему стоило добыть трех заветных жужелиц — крымскую, блестящую и, наконец, шагреневую, описанную с особой нежностью: «изящная, тонкая в талии, матовая, с морщинистыми надкрыльями, действительно напоминающими по фактуре шагрень». Разумеется, жужелица с шагреневой кожей немедленно вызывает ассоциации со знаменитым бальзаковским произведением о тщете человеческих желаний. С ним явно резонируют рассуждения Крусанова, немного опечаленного, что блестящую жужелицу ему так и не удалось поймать собственноручно: «Что ж, не всем нашим желаниям суждено сбыться. В таком положении вещей тоже можно найти утешение — в конце концов, исполняя свои желания, мы их теряем. А ведь счастье, как известно, состоит не в исполнении желаний и не в их смирении, а в самом их наличии».
Жуки, эти «жесткокрылые серафимы», вообще уносят Крусанова довольно далеко от чисто энтомологической тематики. Скажем, история с крымской жужелицей ложится в геополитический и экономический подтекст, когда автор сетует, что в украинском Крыму существовало более двух десятков фирм, занимавшихся поставками личинок крымской жужелицы в рестораны Парижа и Средиземноморской Ривьеры и тем самым поставивших под угрозу популяцию одного из самых крупных на планете жуков: «Смотреть на это спокойно не было возможности. Летом 2005 года петербургские фундаменталисты после возвращения из поездки в Южный Крым сформировали правительство крымской жужелицы в изгнании. <...> Не прошло и десяти лет, как наша работа дала результат: крымская жужелица вместе с Крымом вернулась в Россию, избегнув риска истребления и получив возможность свободного развития и безбоязненного размножения, без оглядки на гастрономические пристрастия Европейского союза».
Своего соратника по литературной группе прямого действия «Петербургские фундаменталисты», философа Александра Секацкого, Крусанов вспоминает в начале «Третьего жука», ссылаясь на его работу «Последний виток прогресса». Подхватывая идеи Секацкого о перерождении человека из трансцендентного субъекта в хуматона (благодушного и безмятежного обитателя социальной матрицы, похожего на Форреста Гампа), Крусанов констатирует, что процесс современного антропогенеза связан с нарастанием в людях градуса бесхитростного умиления: «...соцсети утопают в потоке фотографий и видеороликов котиков, енотиков, щеночков и прочих мягких игрушек, а в среде юной поросли из года в год набирают размах идейное веганство и нежное озеленение взглядов». Этому вялому и ленивому травоядному умилению Крусанов противопоставляет любовь рыбака и охотника к добыче, воспламеняющую кровь и вызывающую сердечный трепет совсем «иной, чем тот, который порождает ролик с котиком, шалеющим от ужаса при виде огурца, — куда более основательный и подлинный». От азартных толчков горячей крови, которые вызывают у заядлого охотника Крусанова вальдшнепы и утки, он переходит к еще более вдохновляющим его жукам, наделенным «не человеческой красотой», к которой, по его мнению, применимо ключевое понятие практика и теоретика изобразительного искусства Павла Филонова — «сделанная вещь».
Есть, конечно, большая доля субъективности в крусановских рассуждениях о том, кого из божьих тварей можно считать «сделанной вещью» в филоновском смысле, а кто этого не слишком достоин: «...жуки, осы, бабочки и змеи — это сделанные вещи, потому что за счет хитина и чешуи они прекрасны во всех подробностях, даже сквозь увеличительные стекла, а енотик или слюнявый мастиф — нет. Как и человек». К собственному биологическому виду писатель абсолютно безжалостен: «Его, человека, детали, все эти поры, волоски и родинки, ужасны — человек проваливается в частностях, поэтому рассматривать его досконально всегда немного стыдно. Оттого, наверно, мы все время уповаем на какую-то добавочную внутреннюю красоту». В общем, приходится признать, что человек, развивая филоновскую терминологию, — вещь недоделанная, явно далекая от совершенства, присущего жуку или бабочке, поэтому получить удовольствие от встречи с ним бывает трудновато, если все-таки не научиться видеть в нем пресловутую «внутреннюю красоту».
Но, как ни странно, никакой мизантропии в таком крусановском подходе не чувствуется, потому что все эти немного ницшеанские наблюдения сваливаются на читателя после восьми вполне человечных, остроумных и трогательных рассказов. Подобно тому, как Секацкий в «Последнем витке прогресса», беспощадно разоблачая бездуховного хуматона, к финалу с ним вроде бы немного примиряется, так и Крусанов все равно по-своему любит человека (пусть даже как охотник добычу), несмотря на всю его «недоделанность», над которой слишком трудно не иронизировать. В первом, заглавном рассказе «На смерть араукарии» комичной может показаться фанатичная привязанность жительницы Гатчины Валентины Ивановны к своему уютному старому дому с тщательно возделываемым приусадебным участком, входящая в трагическое противоречие с мечтами ее мужа Николая Андреевича о дальних странствиях — ему остается утешаться, вклеивая в альбом «картинки необычайных мест», которые он робко мечтает когда-нибудь увидеть. Украшающая их дом наряду с множеством других растений араукария в кадке, «хвойная красавица родом из поднебесных Анд», на Новый год выполняющая функции елки, становится символом тоски по несбыточному, а также и конечности всего живого. Однако у метафизика Крусанова завершение биологического существования совсем не означает окончательного финала, и в рассказе про араукарию Николаю Андреевичу выпадает весьма оригинальный способ все-таки осуществить свои мечты, казавшиеся его жене «сумасбродными».
Несбыточная мечта ведет по жизни и героя самого печального рассказа — «Царство Божие». Его герой «с особенностями развития», Архип, наглядно иллюстрирует идею человеческой «недоделанности», начиная с самого детства: «...мысли маленького Архипа отличались неторопливостью, тестообразный живот имел рыхлые складки, движения были замедленны, как у водолаза, руки походили на недопеченные булочки, а пальцы грешили непослушанием». Тем не менее и такому существу присуще стремление к счастью, пусть гибельное, как для летящего на огонь мотылька, с которым сравнивает Архипа Крусанов: «Архип был словно мотылек. Он совершил метаморфоз и вышел из куколки с единственной целью — найти желанную и сплясать с ней венчающий его судьбу танец».
Любовная тематика и отношения полов так или иначе проходят сквозной нитью сквозь все рассказы сборника, принимая самый юмористический оборот в рассказе «Нервная». Его герой-студент, долго мечтавший о замужней первой красавице на курсе, внезапно проводит с ней полный алкогольных приключений вечер, переходящий в полную эмоциональных эксцессов ночь, но лишь чтобы ощутить всю экзистенциальную недостижимость мечты и почувствовать себя натуральной сволочью.
Драматический оборот приобретает студенческая любовь в рассказе «О счастье», где героя и его возлюбленную губит, наоборот, неспособность стать окончательной сволочью в окружающем злом и сволочном мире. Важная для всего сборника тема желаний, их исполнения и отказа от них, вынужденного или добровольного, тут развивается в пьяном, и оттого особенно искреннем, разговоре героя с другом о недоступности счастья человеку, даже когда исполняются его самые заветные желания: «Ведь мы изгнаны оттуда, из обители благодати, в тот мир, где ее нет. Неудивительно, что опустошение и тоска охватывают нас всякий раз, едва мы добиваемся цели...» И тем не менее этот грустный разговор заканчивается утешительной идеей Паскаля о том, что «несоответствие лучших устремлений человека устройству мира, в который он низвергнут, — вот истинное подтверждение бытия Бога», а книга Крусанова завершается и вовсе оптимистичным отеческим напутствием: «Будьте упорны в своих сумасбродствах и настойчивы в чудачествах, дети, и тогда, возможно, небо расцелует вас за ваше неразумие».
Как вы считаете, насколько актуальны темы, которые нашли отражение в сборнике?