Гравий остро врезается в кожу сквозь тонкую медицинскую робу. Я стою на коленях посреди центральной аллеи ночного кладбища, со связанными за спиной руками. Не спрашивайте, как я оказалась в таком положении, это неважно. Важно то, что прямо сейчас надо мной стоит Лука, и я была готова к этой встрече. Его обесцвеченные альбинизмом волосы извиваются на ветру, словно белые ядовитые змеи. Глаза цвета старого вина рассматривают сверху-вниз. Они почти не выражают эмоций, кроме уверенности в моём будущем. Его лицо бледное, точёное и беспристрастное. На секунду в голове проносится мысль – если бы смерть приняла облик человека, она выглядела именно так. И смотрела тоже так. Обезличенно и равнодушно, с намерением, без сомнений.
– Чудная ночь, чтобы поиграть, не находишь? – уголок его бледных губ едва заметно дёргается вверх.
– А локация вообще десять из десяти. – отвечаю, стараясь побороть страх.
– Агнесса, – он тянет моё имя, будто пробует на вкус, – Ты храбришься. Мне это нравится.
– Объясняй уже правила игры и покончим с этим как можно скорее.
Лука медленно обходит меня по кругу, осматривает со всех сторон, словно пытается запомнить такой – униженной, поставленной на колени. Затем останавливается за спиной и приторно-нежно расчёсывает мои волосы пальцами, поправляет чёрный бант – аксессуар, который надеваю в те дни, когда работаю в морге. Единственное украшение, которое добавляю к незамысловатой медицинской спецодежде, в которой занимаюсь танатопрактикой. Прикосновения Луки дарят странные ощущения – смятение и чувство, что не хочешь, чтобы он убирал руки.
– Я пою песню, а ты бежишь и прячешься. – голос Луки раздаётся неожиданно близко, он почти задевает губами моё ухо, и кожа моментально реагирует спазмом. – Если не найду – ты свободна. А если найду… не буду рассказывать. Но рекомендую не проверять.
– Это не игра, это бойня! – срывается с моих губ. – Ты заведомо ставишь в уязвимое положение. Развяжи мне руки, чтобы я могла нормально бегать и прятаться.
За спиной раздаётся тихий, издевательский смешок.
– Агнесса, я вообще-то джентельмен. Никто не собирался лишить тебя права на победу. Наоборот, я подарю тебе преимущество.
Лука медленно обходит меня и шагает к ближайшему захоронению. Серебристое лезвие ножа вспыхивает в его ладони всего на мгновение – я кусаю губу, чтобы остановить собственный крик. Сизый туман вьётся по дорожкам, обнимает памятники, но мне удаётся рассмотреть – Лука срезает с венка траурную ленту. Затем он возвращается, снова встаёт надо мной и кладёт ленту на свои глаза – обматывает в несколько раз и завязывает на затылке. Я наблюдаю, как его длинные пальцы колдуют, затягивая бант – так сильно похожий на мой. И ловлю себя на странной мысли – он красив, безупречен, как один из надгробных ангелов. Меня начинает тошнить от самой себя.
– Я буду искать вслепую. Теперь ты довольна?
Не могу сказать, что поверила ему. Но адреналин, который доставляет мне странное, почти садистское удовольствие, уже плещется внизу живота.
– Пой! – приказываю и, шатнувшись, поднимаюсь с колен.
Мы стоим лицом к лицу, я смотрю на чёрную ленту, наглухо опутывающую глаза Луки. И готова клясться, что чувствую его беспристрастный винный взгляд даже сквозь неё. Лука затягивает песню, которую я узнаю с первых строк: «Ария – Потерянный рай». Мелодия плывёт над крестами и плачущими ангелами, словно шёпот мёртвой земли, обнимающей вековые гробы. В тот же миг я срываюсь с места. Бежать со связанными за спиной руками – это адская пытка. Каждый шаг грозит воткнуть лицом в гравий, баланс ускользает. Мне мерещится, что пение Луки преследует, хоть он и оставаётся стоять на аллее. Звук цепляется за волосы, облизывает уши, обвивает горло – будто медленно душит шёлковой тканью. Он преследует, обволакивает, словно наркотик, и дурманит. Я бегу не только от него, но и от странного, стыдливого желания остановиться и позволить ему найти меня.
«Засыпай, на руках у меня засыпай…» – пронеслось над аллеей, и я свернула в просвет между могилами, петляя, как заяц. Бледные лица с надгробий вытягивались навстречу, наблюдая за сценой охоты. Метнувшись за гранитный обелиск с плачущей девой, я прижалась спиной к сырому камню, зацелованному туманом. Сердце сбивчиво колотилось у горла, отдавая в левое плечо, запястья болели от шнура, кончики пальцев уже онемели. Мне нужно время отдышаться, хотя бы несколько секунд.
«Далеко, там где неба кончается край, ты найдешь – потерянный рай…» – песня подходила к концу, и я сорвалась вглубь кладбища, к его старой части. Свет фонарей, освещавших центральную аллею, постепенно растаял. Горько усмехаюсь, понимая, что теперь и я ослеплена не меньше Луки. Ещё несколько шагов наугад – нога подворачивается, падаю и скатываюсь вниз по пригорку, еле сдерживая собственный крик, рвущийся из горла. Моё тело, мокрое от страха и усталости, ударяется о бетон, и пару секунд я просто лежу, осознавая себя в пространстве и наблюдая, как полная луна торжественно выплывает из-за туч, заливая пространство мистическим серебристым светом.
– Агнесса… – прохладный ветерок вдыхает голос Луки в мои уши, и позвоночник леденеет.
Поворачиваюсь на траве, оглядываюсь и безумно улыбаюсь. Я скатилась в ту часть кладбища, где расположены склепы. Неуклюже вернувшись в положение «на ногах», бегаю среди них, отыскивая лазейку хоть в один.
«Надо искать более старые.» – проносится в голове, когда проклятое «Агнесса» раздаётся где-то ближе. Этот человек заставляет меня ненавидеть собственное имя, клянусь! Я мечусь между склепов, как раненый зверь, прежде чем замечаю взломанную дверь одного из них – приоткрытую на ширину с ладонь. Не знаю, не помню, как смогла протиснуться в неё. Моего последнего топлива хватило ровно, чтобы перескочить через покосившийся саркофаг и рухнуть между ним и каменной стеной, обратившись в один сплошной сенсор.
Пахло сыростью и прелыми лилиями. Лунный свет проникал сквозь маленькие оконца под потолком и резал пространство на полосы. Тишина навалилась, плотная, как сукно, которым обивают гробы. Я прижалась щекой к саркофагу, заставляя себя дышать беззвучно, сквозь плотно сжатые зубы, и начала ждать. Такие, как я, умеют делать это в совершенстве – ждать, пока мышцы покойника расслабятся, ждать, пока схватится клей на веках, когда застынет воск для грима.
Сперва мне почудился шорох гравия – невесомый, словно шагала кошка. Затем медленные, уверенные шаги, вовсе не похожие на поступь слепца. Я перестала дышать – звук приближался. Дверь склепа заскрипела, и на пороге вырос тот самый силуэт. Лунный свет проник в его волосы – такие белые, что свежевыпавший снег устыдился бы. Я увидела, как двигается Лука – не выставляя рук, не ощупывая стен. Траурная лента по-прежнему закрывала глаза, но он повернул лицо прямо в мою сторону, и внутри у меня всё оборвалось.
– Агнесса, – позвал он шёпотом, и звук моего имени прокатился по коже ледяной лавиной. – Ты выбрала прекрасное место.
– Как ты нашёл меня? – похоронным тоном осмелилась спросить.
– По запаху. Ты пахнешь формалином.
«Да это ведь невозможно – формалин давно выветрился из моей одежды и волос!» – пронеслась мысль в воспалённом мозге. Но Лука шёл навстречу, и его бледная рука заскользила по саркофагу, за которым я пряталась – пальцы длинные, белые, как восковые свечи.
– Знаешь, Агнесса, у смерти есть своя красота. Она в тишине, которая наступает, когда живой перестаёт дышать. Вот как ты сейчас.
Лука навис надо мной и сорвал ленту со своих глаз. Кровавые зрачки впились прямиком в душу, обжигая безумием, плескавшимся в их глубине.
– Я нашёл тебя, – прошептал он. – Моя.
– И что дальше? Убьёшь?
Он усмехнулся, и в полумраке склепа его улыбка показалась почти нежной. В руке блеснул серебристый нож, я зажмурилась инстинктивно, как перед уколом. Но холодное лезвие полоснуло только по шнуру на запястьях. Через секунду мои руки были свободны. Боль хлынула в плечи, и я зашипела сквозь зубы.
– Зачем убивать ту, что уже принадлежит смерти? – сказал он. – Ты – танатопрактик. Ты каждый день касаешься трупов, собираешь их в последний путь, но не боишься. Это восхищает. Я давно искал такую, как ты. Я хочу тебя, Агнесса.
Он взял мою окоченевшую, всё ещё дрожащую ладонь, и поднёс к губам. Поцелуй пришёлся туда, где шнур оставил красный след. Я смотрела на Луку, чувствуя, как страх, ярость и тёмное, непрошеное влечение сплетаются в единую, удушливую петлю. Он протянул мне руку – мраморную ветвь с длинными пальцами, и я поняла – выбор уже сделан, сделан не мной, сделан задолго до того, как я преклонила колени на аллее. И проклиная себя, я вложила пальцы в его ладонь. Удивительно – сейчас она была не прохладной, как всегда. Наоборот – обжигающей, горячей, и мне нестерпимо захотелось согреться в объятиях этих рук. Ночь кладбища сомкнулась вокруг нас, как крышка саркофага. Лука притянул меня к себе крепким, неумолимым объятием. Его дыхание с ароматом сырого миндаля коснулось губ и моментально очаровало.
– Смелее, Агнесса. Я не сделаю тебе больно. Ты ведь тоже хочешь меня. Я это знаю. Чувствую. – пальцы Луки скользнули в мои волосы, мягко стягивая их, направляя голову навстречу поцелую.
Наши губы мягко столкнулись и на секунду замерли. Дыхание смешалось, подрагивая на коже, как крылышки сумасшедшего мотылька. И стоило попробовать, какой Лука на вкус – мои границы и преграды рухнули. Я плавилась под настойчивым языком, растекалась между его пальцами, которые рвали медицинский костюм и ласкали кожу. Моё обнажённое тело горело в его руках, горело его огнём, обжигая собой прохладную крышку саркофага. Лука накрыл меня, заслонив от всего мира, осматривая во мраке склепа с восхищением на границе с обожествлением. Наши глаза встретились, и мы навсегда исчезли друг в друге. Лука прошептал, как давно мечтал обо мне, и я приняла его в себя с сумасшедшим, первобытным голодом. Это было лучшее переживание за всю мою жизнь – отдаться тому, кто преследовал тебя неделями, вожделел тебя годами. Отдаться тому, кто искал и нашёл. Отдаться тому, кто поставил на колени и объяснил, кому принадлежишь. И весь мир остановился, перестал существовать, когда я кончила с его именем на губах.
***
В прощальном зале морга, на столе, накрытом чёрным сукном, стояла фотография Агнессы и несколько ваз с розами цвета старого вина. Сегодня для морга необычный день, они проводили в последний путь не постороннего человека, а собственного сотрудника. Агнесса была лучшим танатопрактиком в городе, она мастерски восстанавливала внешность, отнятую у людей смертью – наносила грим, прятала следы травм и аварий. Под её волшебством обезображенные смертью выглядели так, будто они просто уснули. Ночью, после очередной сложной смены, Агнесса возвращалась домой привычным маршрутом – через аллею кладбища, примыкающего к зданию морга. Там её и настиг сердечный приступ – она упала лицом в гравий. Патологоанатом, который исследовал её тело, рассказал – она расцарапала лицо о камни раньше, чем погибла. Агнесса боролась. Немного, но боролась.
– Бедняжка! – всхлипнула полноватая санитарка. – Сгорела на работе! А я ведь говорила ей, нечего до двенадцати ночи пахать! Мёртвые спасибо не скажут!
– Она болела, давно. – ответил ей заведующий отделением гистологии, – Не лечилась, не видела смысла. Говорила, бесполезно убегать от смерти, она всё равно найдёт тебя. Рано или поздно, где бы ты не скрывался, как бы не сопротивлялся – смерть неумолима. Найдёт даже вслепую, и её не обманешь.
Так и вышло.
