Нина Павловна решила продать дачу в тот день, когда в очередной раз не смогла открыть перекошенную калитку.
Калитка, как назло, держалась крепче обещаний.
Она дернула ее раз, другой, потом поставила на землю сумку с продуктами и уперлась плечом. В сумке жалобно звякнула банка с огурцами, которую она зачем-то привезла из города на дачу, где таких банок и без того стояло целое войско.
- Вот ведь характер, - сказала Нина Павловна калитке. - В хозяина пошла.
Хозяина не было уже восемь лет. А калитка все еще упрямилась, будто Иван Петрович где-то рядом, за сараем, в своей выцветшей рубахе, и сейчас выйдет, вытрет руки о штаны и скажет:
- Не дергай. Ее надо ласково.
Раньше Нина Павловна на такие слова фыркала. Теперь ловила себя на том, что иногда отвечает вслух человеку, которого нет.
Это ей и не нравилось.
В доме пахло сыростью, старой древесиной и мышиным страхом. Нина Павловна прошла по комнате, открыла форточку, подняла с подоконника мертвую муху и положила ее в печку. Зачем в печку, она сама не поняла. Просто рука привыкла: все ненужное, сухое, отжившее - туда.
На столе лежала тетрадь в клетку. В ней она с утра записала крупно, чтобы не передумать: «Пятница. Одиннадцать. Сделка».
Ниже, уже помельче: «Паспорт. Документы. Ключи. Не забыть очки».
И совсем мелко, почти сердито: «Не раскисать».
Она сняла старую мужскую куртку с гвоздя, накинула на плечи. Куртку давно пора было выбросить. Ворот лоснился, подкладка у кармана распоролась, молния застегивалась только до середины. Но на даче без нее было нельзя. В чужой куртке Нина Павловна чувствовала себя не одинокой, а занятой.
Она поставила чайник, потом достала из шкафа три коробки. На первой написала: «Взять». На второй: «Выбросить». На третьей, подумав, вывела: «Посмотреть».
Через час третья коробка была полной, вторая почти пустой, а первая вызывала раздражение.
- Так мы далеко не уедем, Нина, - сказала она себе.
Из шкафа на нее смотрели чашки. Разные, нелепые, с трещинами, с облезлыми золотыми каемками. Одну, с васильками, привезла дочь Людмила из санатория еще в девяностые. Другую купили на станции, когда Артем, внук, был маленький и непременно хотел пить из «взрослой». Третья вообще была без ручки, но Иван Петрович хранил в ней гвозди.
Нина Павловна взяла чашку с трещиной и решительно положила в коробку «Выбросить».
Постояла.
Переложила в «Посмотреть».
Телефон зазвонил так внезапно, что она вздрогнула.
- Мам, ты на даче? - спросила Людмила.
Голос у дочери был торопливый, городской. Такой голос бывает всегда, когда стоишь в дверях, уже одетый.
- А где мне быть? На Бали?
- Мам, ну я просто спрашиваю. Ты документы нашла?
- Нашла.
- Покупатель завтра точно приедет. Сергей Михайлович. Нормальный человек, я с ним говорила.
- Раз ты говорила, значит, нормальный.
- Мам, не начинай.
Нина Павловна посмотрела на окно. За стеклом яблоня тянула к дому черные ветки. Когда-то она была такая густая, что летом в комнате стояли зеленые сумерки. Теперь яблоня состарилась, как и все тут. Половина веток сухие, половина все еще упрямо цвела каждую весну.
- Я не начинаю, - сказала Нина Павловна. - Я заканчиваю.
Людмила помолчала.
- Ты сама решила.
- Конечно, сама. А кто же? Пушкин?
- Мам, ну дача же стоит. Ты туда почти не ездишь. Крыша течет, забор падает, налог, взносы... Тебе это зачем?
Нина Павловна хотела ответить резко. Потом устала заранее.
- Затем же, зачем людям старые фотографии. Непонятно, что с ними делать, а выбросить рука не поднимается.
- Вот видишь.
- Что вижу?
- Что ты сама понимаешь.
Нина Павловна усмехнулась.
- Ты у меня всегда умела слышать только удобную половину.
Людмила снова помолчала. В трубке кто-то хлопнул дверью, кто-то сказал: «Люд, ты идешь?» Дочь прикрыла телефон ладонью, но все равно было слышно, как она ответила: «Сейчас».
- Мам, я завтра постараюсь подъехать, но не обещаю. У нас отчет.
- Не надо. Я не маленькая.
- Я знаю.
- Не знаете вы ничего, - сказала Нина Павловна уже тише, но связь оборвалась раньше, чем дочь успела услышать.
Она положила телефон на стол. Потом переложила чашку с васильками из коробки «Посмотреть» в коробку «Взять».
Вечер опустился быстро. На дачах в октябре темнеет как-то особенно обидно: только разложишься, только настроишься быть хозяйкой, а уже сырость ползет от земли и окна становятся черными.
Нина Павловна включила лампу над столом. Лампа моргнула, подумала и загорелась желтым светом. В этом свете все выглядело беднее, чем днем: клеенка на столе, потертые стулья, старая занавеска с петухами.
Она достала хлеб, сыр, поставила чай. Поужинать решила стоя, чтобы не расслабляться. Завтра надо было встать рано, собрать документы, закрыть дом, передать ключи.
Ключи.
Она пошла к гвоздику у двери. Связка висела на месте: от дома, от сарая, от калитки, от маленького замка на сундуке, который давно уже никто не запирал.
И тут за окном хрустнула ветка.
Нина Павловна замерла. Потом еще один звук: калитка скрипнула, возмущенно, долго, как старуха в очереди.
- Господи, - сказала Нина Павловна. - Только воров мне не хватало.
Она взяла со стола нож. Маленький, для сыра. Посмотрела на него и сама себе показалась смешной. Но нож не положила.
В сенях зашаркали ноги.
- Ба-ааб?
Нина Павловна так резко открыла дверь, что человек на крыльце отступил.
На пороге стоял Артем. В городской куртке, в кроссовках, с рюкзаком за спиной и пакетом из магазина в руке. Волосы мокрые от тумана, лицо взрослое, усталое, но глаза все те же: виноватые еще до того, как его в чем-то обвинили.
- Ты ключи откуда взял? - спросила Нина Павловна.
Артем моргнул.
- Мамка сказала, где лежат. Только не ругайся.
- А я уже начала.
Он улыбнулся неуверенно.
- Я понял.
Нина Павловна посмотрела на его кроссовки.
- Ты в этом приехал на дачу в октябре?
- Я не планировал по огороду бегать.
- А дача, по-твоему, это филиал торгового центра?
- Баб, можно я войду? А то я красиво замерзну прямо на пороге.
Она отступила.
Артем вошел, снял рюкзак, поставил пакет на стол. Из пакета выглядывали мандарины, батон, шоколадка и банка кофе.
- Это что? - спросила Нина Павловна.
- Гостинцы.
- В октябре мандарины?
- В магазине были.
- Логично, - сказала она. - Раз были, надо брать.
Он засмеялся. Слишком громко для маленькой кухни. Смех ударился о стены и сразу осел.
Нина Павловна поставила вторую чашку. Не ту, с трещиной, а обычную, белую. Потом подумала и достала еще одну, с васильками.
- Чай будешь?
- Буду.
- Сахар?
- Две.
- До сих пор?
- До сих пор.
- Зубы выпадут.
- Баб, мне двадцать шесть.
- Вот именно. Самый возраст начинать думать о зубах.
Он сел на табурет, как раньше садился маленьким: не полностью, а на край, будто готов был вскочить. Нина Павловна смотрела на него и никак не могла совместить этого широкоплечего молодого человека с мальчишкой, который когда-то спал на раскладушке под окном и разговаривал во сне с жуками.
- Зачем приехал? - спросила она.
Артем взял чашку обеими руками.
- Повидаться.
- Перед сделкой?
- И перед сделкой тоже.
- Значит, мама сказала.
- Сказала.
- А сама не приехала. Отчет.
Артем опустил глаза.
- У нее правда работа.
- У всех правда. У меня тоже правда.
Он кивнул.
- Я знаю.
- Не знаешь. Ты тут когда последний раз был?
Артем посмотрел в окно, будто дата могла быть написана на стекле.
- Лет пять назад.
- Семь.
- Семь?
- Семь. На дедовы сорок дней ты приезжал. И то на два часа. Потом у тебя учеба, потом работа, потом жизнь. Все правильно.
- Баб...
- Что «баб»? Я же не упрекаю. Просто у каждого свой маршрут. У тебя город, у Люды отчет, у меня завтра одиннадцать.
Она сказала это спокойно. Даже слишком спокойно. Артем потер ладонью лицо.
- Ты правда хочешь продать?
Нина Павловна усмехнулась.
- Прекрасный вопрос. Его надо задавать за день до сделки. Для бодрости.
- Я серьезно.
- И я серьезно. Дача старая. Крыша течет. Калитка не открывается. Я весной грядку копнула и потом три дня с поясницей ходила, как вопросительный знак. Деньги нужны. Что еще тебе объяснить?
- А если мы поможем?
- Кто мы?
Он не ответил сразу.
- Я.
- Ты? - Нина Павловна подняла брови. - Ты даже сапоги не привез.
- Сапоги куплю.
- И крышу купишь?
- Посмотрим.
- Забор посмотришь? Взносы посмотришь? Электрика посмотришь? Или только красиво скажешь?
Артем сжал чашку.
- Я не красиво.
- А как?
- Я не знаю пока.
Вот это было похоже на правду. Нина Павловна даже смягчилась, но тут же разозлилась на себя за это.
- Ложись в маленькой комнате, - сказала она. - Простыня в шкафу. Только там холодно.
- Нормально.
- Конечно. У молодых все нормально, пока температура не поднимется.
Он снова улыбнулся, но уже осторожнее.
Ночью Нина Павловна долго не могла уснуть. Дом жил своей ночной жизнью: потрескивал, вздыхал, шуршал в углах. В городе такие звуки раздражали бы. Здесь они были почти родными.
Из маленькой комнаты донесся скрип. Потом шаги.
- Артем?
- Я воды.
- Кувшин на столе.
Он прошел на кухню. Лампу не включил, только фонарик в телефоне. Свет скользнул по стене, по полке, по дверному косяку и остановился.
Артем замер.
Нина Павловна приподнялась на локте. Она знала, что он увидел.
На косяке были черточки карандашом. Даты, рост. «Артем, 5 лет». «Артем, 6 лет». «Артем, 8 лет». Выше - размашистая надпись рукой Ивана Петровича: «Догоняет деда».
Артем провел пальцем по самой верхней черточке.
- Это осталось, - сказал он.
- А куда бы делось? Стена же не уехала.
Он молчал. Фонарик погас, и кухня снова стала темной.
- Я думал, дед тогда выше был, - сказал Артем.
- Он всегда казался выше, чем был.
- Да.
Нина Павловна хотела что-то добавить. Что Иван Петрович в последние годы сутулился. Что после больницы не мог поднимать тяжелое. Что все равно ходил к калитке, даже когда сил не было, потому что не терпел, если что-то в доме не работало.
Но не сказала.
Некоторые вещи, если произнести, становятся меньше.
Утром Артем вышел во двор раньше нее. Нина Павловна увидела из окна, как он стоит у сарая и пытается открыть ржавый засов. На нем была дедова телогрейка. Короткая в рукавах, смешная, пахнущая пылью.
- Только руки не оторви, - крикнула она из окна.
- Поздно. Одну уже почти.
- Не остри. Там доска гнилая.
Он все равно полез.
Через полчаса на крыльце стояли ящики из сарая. Артем вытаскивал их один за другим, чихал от пыли и раскладывал вещи на старой клеенке: веревки, банки с гвоздями, катушки проволоки, коробку с елочными игрушками, рыболовные поплавки.
- Это все можно выбросить, - сказала Нина Павловна, подходя ближе.
- Все?
- Почти.
Артем поднял деревянный самолетик с отломанным крылом.
- И это?
Она прищурилась.
- Это твое.
- Мое?
- Дед тебе вырезал. Ты потом плакал, что он не летает. Дед сказал: «Зато не падает».
Артем улыбнулся, но улыбка вышла кривой.
- Я не помню.
- Конечно, не помнишь. Маленький был.
- А ты помнишь.
- У меня работа такая. Помнить то, что всем уже не нужно.
Он положил самолетик в сторону. Не в мусор.
Потом нашел тетрадь. Старую, в зеленой обложке, разбухшую от сырости. На первой странице было написано: «Дача. Расходы». Дальше шли строки: «Гвозди - 12 руб.», «Краска синяя», «Саженец яблони», «Артему мороженое - 3 шт.».
Артем засмеялся тихо.
- Мороженое в расходы на дачу?
- Раз ел на даче, значит, дачные расходы.
Он листал тетрадь медленно. На одной странице между цифрами была детская каракуля. Видимо, он когда-то добрался до дедовой бухгалтерии и нарисовал человечка с огромными ушами.
- Дед ругался? - спросил Артем.
- Сначала да. Потом подписал: «Прораб».
Артем долго смотрел на эту страницу.
В доме зазвонил телефон.
Нина Павловна пошла отвечать, хотя уже знала, кто это.
- Нина Павловна? Доброе утро, это Сергей Михайлович. Мы ведь сегодня в одиннадцать?
- В одиннадцать, - сказала она.
Артем в дверях поднял голову.
- Я с документами подъеду к правлению, как договаривались, - продолжал покупатель. - Вы не передумали?
Очень простой вопрос. Законный. Нормальный.
Нина Павловна посмотрела на коробки в комнате. На мужскую куртку. На чашку с васильками. На Артема, который стоял с дедовой тетрадью в руках и делал вид, что не слушает.
- Не передумала, - сказала она. - До встречи.
Положила трубку и сразу рассердилась. На Сергея Михайловича, на дочь, на Артема, на себя, на эту дачу, которая всю жизнь требовала то доски, то краски, то сил, то сердца.
- Слышал? - спросила она.
- Слышал.
- Вот и хорошо. Не надо потом говорить, что бабушка тайно провернула семейную операцию.
- Я так не говорю.
- А как говоришь?
- Никак пока.
- Удобная позиция.
Он положил тетрадь на стол.
- Баб, я не хочу с тобой ругаться.
- Тогда не ругайся.
- Я и не ругаюсь.
- А что ты делаешь? Приехал за сутки, ходишь с видом обиженного наследника...
- Я не наследник.
- А кто?
Он открыл рот, закрыл. Потом вдруг сказал:
- Виноватый.
Нина Павловна не сразу нашлась с ответом. Это слово было слишком простым и потому неудобным.
- Перед кем?
- Перед тобой. Перед дедом. Перед этим домом, если хочешь.
- Домам все равно.
- Мне не все равно.
- Семь лет было все равно.
Он побледнел. Даже губы сжал, как маленький, когда сдерживал слезы. Но голоса не повысил.
- Было не все равно. Было стыдно.
- Стыдно приехать?
- Сначала некогда. Потом стыдно, что некогда. Потом уже непонятно, с чего начинать. Позвонишь тебе, а ты бодрая такая: «У меня все нормально, учись, работай, не мотайся». И вроде я хороший внук, потому что не мешаю. А потом мама сказала, что ты продаешь. И я понял, что если сейчас не приеду, то все. Потом будет новый забор, чужая собака, чужие дети. А я буду мимо ехать и делать вид, что не знаю, где тут поворот.
Нина Павловна отвернулась к окну.
На улице Артем оставил открытым сарай. Из темноты виднелась ручка старой лопаты.
- Ты думаешь, я от радости продаю? - спросила она.
- Нет.
- Думаешь, мне приятно по коробкам жизнь раскладывать? Это взять, это выбросить, это посмотреть. Взять-то что? У меня квартира и так маленькая. Выбросить - рука не поднимается. Смотреть - сил нет. А жить как? Ты приедешь сегодня, завтра уедешь. Люда отчет сдаст, потом другой начнет. А я опять буду тут с ведром под крышей разговаривать.
- Я могу приезжать.
- Можешь. А будешь?
Он не ответил быстро. И это опять было честнее обещаний.
- Не знаю, как получится, - сказал Артем. - Но хочу.
- Хотеть у нас все умеют.
- Научи, как не только хотеть.
Она обернулась.
В этой фразе не было красивости. Он сказал ее сердито, почти грубо, будто сам на себя злился. И вдруг Нина Павловна увидела не взрослого парня с городским рюкзаком, а того мальчишку, который стоял у грядки с лейкой больше себя и спрашивал у деда: «А как понять, что уже хватит?»
Она устала быть сильной. Вот что было самым обидным. Не дача, не крыша, не калитка. Устала всем доказывать, что справится.
- Чай будешь? - спросила она.
Артем выдохнул.
- Буду.
- Сахар сам положишь. Большой уже.
Они сидели на кухне. Чай был крепкий, вода отдавала железом, печенье отсырело, но Артем ел так, будто ничего вкуснее не пробовал.
- Эту кружку не трогай, - сказала Нина Павловна, когда он потянулся убрать посуду.
- С васильками?
- С трещиной.
- Она же течет.
- Не течет. Она помнит.
Артем посмотрел на нее.
- Что?
- Ничего. Глупость сказала.
- Не глупость.
Она махнула рукой.
- Твоя мать ее мне привезла. Перед тем как замуж вышла. Думала, я не заметила, что она беременная. Смешная была. Пальто застегнуть не могла, а все делала вид, что поправилась от булочек.
Артем улыбнулся.
- Мама?
- Представляешь? Твоя строгая мама. Пришла с этой чашкой и говорит: «Тебе на дачу пригодится». А сама сидит бледная. Я ей говорю: «Люда, ты или чай пей, или уже признавайся». Она чашку чуть не уронила.
Нина Павловна замолчала. Странно было: столько лет не вспоминала эту сцену, а сейчас увидела ясно. Дочь молодая, испуганная. Иван Петрович в дверях, делает вид, что ничего не понимает, хотя у самого усы смеются.
- Баб, - тихо сказал Артем. - Я не за дачу приехал.
Она не подняла глаз.
- А за чем?
- Я испугался, что ты ее продашь, а я так и не вспомню, какой тут был дедов голос.
На кухне стало тихо.
Лампа чуть слышно гудела. За окном упала капля с крыши. Где-то в стене шуршала мышь или старый дом просто делал вид, что у него тоже есть дела.
Нина Павловна поставила чашку на блюдце.
- Голос надо было вспоминать раньше.
Артем кивнул.
- Знаю.
Она хотела добавить что-нибудь колкое. У нее таких слов было много, про запас. За годы накопились. Но вдруг все они показались дешевыми. Не потому что неправда. А потому что правда иногда тоже бывает лишней.
Она встала, достала из шкафа маленькую банку малинового варенья и поставила перед ним.
- Ешь.
- Ты же говорила, сахар вредно.
- Сегодня можно.
- Почему?
- Потому что завтра опять нельзя будет.
В одиннадцать Сергей Михайлович приехал вовремя.
Машина у него была чистая, ботинки тоже. Он поздоровался вежливо, пожал Артему руку, Нине Павловне кивнул с уважением. Нормальный человек. От этого было даже труднее.
- Ну что, посмотрим еще раз? - спросил он. - Я документы привез. Супруга уже планы строит, где теплицу ставить.
- Теплица тут плохо пойдет, - сказала Нина Павловна. - Солнца мало. Лучше смородину.
- Учту, - улыбнулся он.
Они прошли по участку. Сергей Михайлович говорил деловито: тут забор менять, тут яблоню пилить, сарай, скорее всего, под снос. Нина Павловна слушала и кивала. Все правильно. Все разумно.
Артем стоял у калитки с отверткой и какими-то железками. Он ничего не говорил. Только возился с петлей.
- Молодой человек ваш? - спросил Сергей Михайлович.
- Внук.
- Помогает?
Нина Павловна посмотрела на Артема. Тот в этот момент дернул калитку, она жалобно скрипнула и вдруг закрылась ровно. С первого раза.
Артем сам удивился.
- Вроде получилось, - сказал он.
Нина Павловна почему-то рассердилась.
- Зря.
- Почему? - спросил Артем.
- Теперь не будет повода задержаться.
Он посмотрел на нее, и впервые за эти сутки не отвел глаз.
Сергей Михайлович кашлянул.
- Нина Павловна, так что решаем?
Она поправила ворот старой куртки. В кармане нащупала ключи. Связка была тяжелая, как будто к каждому ключу привязали по году жизни.
- Сергей Михайлович, - сказала она, - я у вас прошу месяц.
Покупатель сразу перестал улыбаться.
- В смысле?
- В прямом. Месяц. Я понимаю, что неудобно. Вы вправе отказаться. Но сегодня я подписывать не буду.
- Что-то случилось?
Нина Павловна усмехнулась.
- Да ничего особенного. Калитку починили.
Сергей Михайлович посмотрел на калитку, потом на Артема, потом снова на Нину Павловну. Видно было, что он недоволен. И имел на это полное право.
- Мне надо с женой поговорить, - сказал он сухо.
- Конечно.
- Мы рассчитывали.
- Знаю. Простите.
Он пожал плечами. Не грубо, но холодно. Сел в машину, развернулся у соседского забора и уехал.
Пыль после машины долго висела над дорогой, хотя дорога была влажная.
Артем подошел к бабушке.
- Ты из-за меня?
- Много чести.
- Баб.
- Я из-за себя. Не путай.
Он кивнул. Потом спросил:
- А через месяц?
Нина Павловна посмотрела на дом. На крыльцо, которое надо было подпереть. На яблоню, которую, может быть, и правда придется пилить. На сарай, где лежали гвозди, веревки и целая жизнь, рассованная по банкам из-под кофе.
- Через месяц будем думать, - сказала она.
- Вместе?
Она повернулась к нему.
- Ты сначала следующие выходные переживи.
- Приеду.
- Не обещай громко. У меня слух хороший, память еще лучше.
- Тогда тихо скажу. Приеду.
Нина Павловна хотела ответить: «Посмотрим». Но не стала. Иногда человек говорит тихо не потому, что не уверен, а потому что боится спугнуть настоящее.
Они закрыли сарай. Собрали в дом ящики. Тетрадь с расходами Артем положил в рюкзак, но Нина Павловна заметила.
- Это куда?
Он замер.
- Хотел отсканировать. Сфотографировать. Верну.
- Смотри мне.
- Верну.
- И самолет свой забери.
- Тот, который не летает?
- Зато не падает.
Он улыбнулся.
Перед отъездом Нина Павловна еще раз проверила окна, печку, воду. Потом вышла к калитке. Новая петля держала крепко. Калитка закрывалась легко, послушно, без прежнего скрипа.
Нина Павловна толкнула ее. Открыла. Закрыла.
- Непривычно, - сказала она.
Артем стоял рядом с рюкзаком за плечом и пакетом, в котором лежали чашка с васильками, деревянный самолетик и банка малинового варенья. Варенье она сунула ему сама, сказав: «В городе у вас там одна химия».
- Баб, - сказал он, - а можно я ключи пока оставлю у себя? От калитки. На всякий случай.
Она внимательно посмотрела на него.
- На всякий случай ключи не дают.
- А на какой?
- На настоящий.
Он протянул ладонь. Нина Павловна сняла маленький ключ со связки. Тот самый, который уже почти не был нужен после ремонта, но все равно оставался ключом.
Положила ему в руку.
- Потеряешь, - сказала, - сам будешь замок менять.
- Не потеряю.
- Все вы так говорите.
Она вышла за калитку, потом вдруг обернулась. Дом стоял тихо, немного криво, с облупленной рамой и черной яблоней у окна. Никакой красоты, если честно. Просто старый дом, которому давно требовались руки.
Артем открыл калитку снова, будто хотел проверить петлю. Но не закрыл сразу.
Стоял и держал ее открытой.
И Нина Павловна впервые за долгое время не поторопила.