Ника стояла в прихожей и смотрела на своё отражение. Зеркало висело криво, чуть набок, как и всё в этой квартире: не по её воле, не по её мерке. Женщина в стекле выглядела старше тридцати одного года. Тонкие пальцы сцеплены в замок на уровне живота, родинка на левом запястье чуть прикрыта рукавом. И глаза, которые давно разучились спорить.
Из кухни доносился голос свекрови.
– Вероника, ты опять забыла поменять полотенца. Я же просила. Я же для вас стараюсь.
Ника закрыла глаза на секунду. Вдохнула. Потом разжала пальцы и пошла менять полотенца.
Она ещё не знала, что через девять дней откроет нижний ящик письменного стола в маленькой комнате свекрови. Не знала, что найдёт там бумаги, от которых похолодеет затылок. И что чемодан, задвинутый под кровать четыре года назад, наконец дождётся своего часа.
Четыре года. Столько Ника жила в этой трёхкомнатной квартире на окраине, где каждый предмет принадлежал Раисе Тимофеевне Волковой. Каждый стул. Каждая вешалка. Воздух, который приходилось делить на двоих женщин и который всегда доставался одной из них.
Свекровь вставала в шесть утра. Ника слышала сквозь стену, как та шаркает тапками по коридору, как щёлкает выключатель в ванной, как шумит вода. Через пятнадцать минут на кухне начинал булькать чайник. Ещё через пятнадцать раздавался стук в их дверь.
– Доброе утро. Завтрак стынет.
Не просьба. Не приглашение. Расписание, которому подчинялась вся квартира. Раиса Тимофеевна была невысокой женщиной, ростом едва ли сто пятьдесят восемь сантиметров, с крупными руками и волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке. Голос у неё никогда не повышался. Но эта негромкость заполняла собой каждую комнату, как запах варёной капусты, от которого невозможно открыть форточку.
Ника привыкла. К расписанию, к тому, что нельзя мыть посуду после десяти вечера, потому что у свекрови чуткий сон. К тому, что Соня, их трёхлетняя дочь, получает на полдник именно то, что решит бабушка, а не то, что выберет мать. К тому, что телевизор в гостиной настроен на один канал и переключать его не полагается. И к тому, что каждый шаг Ники сопровождается тихим, почти участливым комментарием.
– Ты уверена, что хочешь надеть это? На улице прохладно.
– Суп лучше варить на медленном огне. Я же объясняла.
– Соня кашляла утром. Ты ведь открывала вчера балкон?
Каждая фраза в отдельности была ничем. Просто забота. Просто совет. Просто наблюдение. Но когда фраз набирается десять в день, двадцать, тридцать, они складываются в стену, которую снаружи не видно, а изнутри не перелезть.
Артём приходил с работы около семи. Широкоплечий, ростом за сто восемьдесят, с привычкой потирать затылок, когда не знал, что ответить. А не знал он всё чаще. Ника научилась определять его настроение по звуку ключей: если вставляет сразу и поворачивает, значит, нормальный день. Если возится с замком, значит, устал и разговаривать не станет.
В тот вторник ключ повернулся сразу.
– Привет. Мам, привет.
– Артёмушка, мой руки. Борщ готов.
Ника стояла у плиты с лопаткой в руке. Она жарила котлеты. Раиса Тимофеевна варила борщ. Две женщины на одной кухне, разделённые невидимой линией: правая конфорка, левая конфорка, чья тарелка ближе к раковине.
Артём сел за стол и потянулся за хлебом.
– Мам, спасибо.
– На здоровье. Ника, а ты котлеты не передержала? Тёмные они какие-то.
Ника посмотрела на котлеты. Нормальный цвет. Нормальная прожарка. Но спорить она не стала. За четыре года усвоила: спорить с Раисой Тимофеевной невозможно. Не потому что свекровь кричит. Она никогда не кричала. Говорила ровно, спокойно, с интонацией человека, который искренне хочет помочь. И от этого ровного спокойствия Нике хотелось кричать самой.
Соня ковыряла картошку вилкой.
– Мама, можно мне сок?
– Конечно...
– Сок перед сном не надо, – вставила Раиса Тимофеевна, не повышая голоса. – Потом зубы портятся. Я же говорила.
Ника убрала руку от холодильника. Соня не заплакала. Просто опустила глаза в тарелку и стала есть картошку. Молча. Трёхлетний ребёнок, который уже знал, что с бабушкой не спорят.
В тот вечер, укладывая дочь, Ника лежала рядом на узкой детской кроватке и гладила её по голове. Светлые кудряшки, маленькие пальцы, обхватившие мамину ладонь.
– Мам, а когда мы будем жить в нашем доме?
– В каком?
– В нашем. Где только мы. Ты, я и папа.
Ника погладила дочь по волосам и промолчала. Что-то горячее и тяжёлое поднялось к горлу, застряло, не превратившись ни в слова, ни в что-то другое. Она лежала и слушала, как Соня засыпает, и думала: а разве это не самый простой вопрос? Почему на него так трудно ответить?
Девятый день наступил в субботу.
Раиса Тимофеевна уехала к подруге в соседний район. Артём повёз Соню на детскую площадку. Квартира опустела, и Ника впервые за долгое время услышала тишину. Не ту, контролируемую, когда свекровь молча сидит перед телевизором в гостиной, а ты всё равно чувствуешь её присутствие каждой клеткой. А настоящую. Пустую. Почти свободную.
Ника прошлась по комнатам, задевая кончиками пальцев стены. В маленькой комнате, которую свекровь называла «кабинетом», стоял старый письменный стол с тремя ящиками. Ника никогда сюда не заходила. Это было негласное правило: кабинет принадлежал Раисе Тимофеевне. Как и всё остальное.
Но в тот день ей понадобился степлер. Соня утром попросила сделать книжку из рисунков, и Ника пообещала скрепить листы. Степлер нашёлся на полке, а вот скобы кончились. Ника открыла верхний ящик стола. Ручки, клей, скрепки. Потом нижний.
В нижнем ящике, под стопкой старых журналов, лежала прозрачная папка с документами.
Ника вытащила её машинально. Просто хотела посмотреть, нет ли скоб под журналами. Но вместо скоб увидела бланки с гербовыми печатями и слова, от которых в затылке стало горячо, будто кто-то плеснул кипятком на загривок.
Договор дарения. Квартира, в которой они жили четыре года, была переоформлена на Раису Тимофеевну Волкову. Дата: полтора года назад.
Ника опустилась прямо на пол, прижав папку к груди. Линолеум был холодным. Часы в коридоре тикали ровно и деловито, будто ничего не случилось. Будто это обычная суббота, и сейчас она встанет, закроет ящик и пойдёт делать дочке книжку из рисунков.
Эту квартиру они покупали вместе. Четыре года назад Ника продала бабушкину однокомнатную в центре города, а Артём добавил свои накопления. Оформили на него. Так решил Артём. Так посоветовала Раиса Тимофеевна. А Ника не стала спорить, потому что тогда ещё верила: слово «семья» означает «мы заодно».
Теперь бумаги говорили другое. Квартира принадлежала свекрови. И Артём, судя по подписи на второй странице, был с этим согласен.
Ника перечитала документы трижды. Подпись мужа стояла на каждой странице: аккуратная, знакомая, чуть наклонённая вправо. Та самая подпись, которую она видела на свидетельстве о браке. Та самая рука.
Хлопнула входная дверь. В прихожей зашуршала куртка, застучали маленькие ботинки.
– Мама! Мы белку видели!
Ника быстро сложила бумаги обратно, задвинула журналы, закрыла ящик. Поднялась. Отряхнула колени.
– Правда, белку? Рыжую?
– Ага! Она орех грызла!
Голос Ники звучал ровно. Руки не тряслись. Всё тряслось внутри, там, где никто не видит.
Она ждала два дня, прежде чем заговорить. Ей нужно было убедиться, что документы настоящие, что подпись не подделка, что ей не мерещится. Хотя она понимала: не мерещится. Просто хотелось ещё немного побыть в мире, где муж не предал. Ещё два дня.
В понедельник вечером, когда Раиса Тимофеевна уложила Соню и ушла к себе, Ника села напротив Артёма на кухне. Он листал телефон.
– Нам надо поговорить.
Не поднял глаз.
– Ну?
– Я нашла документы. В нижнем ящике маминого стола. Квартира переписана на неё. Полтора года назад. Там твоя подпись, Артём.
Он положил телефон экраном вниз. Медленно, осторожно, как кладут что-то хрупкое. Потёр затылок.
– Ника... это сложная тема.
– Сложная? – Она говорила ровно, хотя внутри всё мелко вибрировало. – Моя бабушкина квартира. Мои деньги. Ты переписал всё на свою мать и не сказал мне ни слова.
– Мама попросила. Сказала, что так надёжнее. Что-то с оформлением, для налогов. Ну... она объясняла.
– И ты согласился.
– Это временно. Она обещала вернуть.
– Полтора года назад она обещала?
Артём молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые когда-то несли её от загса до машины и ни разу не дрогнули. Что стало с этими руками?
– Я поговорю с мамой, – сказал он наконец.
– Когда?
– Скоро. Разберёмся. Не делай из этого... ну... Ника, не надо.
Не надо. Два слова, которыми Артём закрывал любой неудобный разговор. Не надо ссориться. Не надо нагнетать. Не надо трогать маму. Ника поднялась, ушла в ванную и включила воду. Стояла под ней минут двадцать, слушая, как она шумит, как за стеной по коридору неторопливо ходит свекровь, и как тикают часы, отсчитывая время, которого, кажется, уже не осталось.
Лена Макарова была единственной подругой, которая не исчезла за эти четыре года. Остальные отсеялись постепенно: кто переехал, кто устал звать, кто просто перестал набирать номер после десятого Никиного «не могу, свекровь ждёт». Лена не сдавалась. Она из тех людей, которым слово «нет» только добавляет настойчивости.
Высокая, коротко стриженная, с привычкой носить кеды в любое время года, она работала бухгалтером в строительной компании и разбиралась в деньгах лучше, чем Ника хотела бы знать.
Они встретились в кафе возле Лениной работы. Ника рассказала всё: документы, подпись, разговор с Артёмом. Лена слушала молча. Потом поставила чашку на стол так, что кофе плеснул через край на блюдце.
– Слушай, ты серьёзно? Он переписал квартиру на мать, и ты узнала случайно?
– Я искала скобы для степлера.
– Степлер... Ника, тебе нужен юрист. Не завтра, не через неделю. Прямо сейчас.
– Я не знаю ни одного.
– Я знаю. Андрей Захаров, занимается жилищными спорами. Нормальный мужик. Позвоню?
– Позвони.
Пока Лена разговаривала по телефону, Ника смотрела в окно. За стеклом шёл мелкий осенний дождь, тот самый, что не столько мочит, сколько красит всё вокруг в один бесцветный тон. И Ника думала о бабушке.
Бабушкина квартира пахла книгами и яблоками. Маленькая однокомнатная в старом доме с высокими потолками и скрипучими полами. Ника провела там все школьные каникулы, все детские болезни, все летние вечера с открытыми окнами, когда со двора доносились голоса соседских детей и лай чьей-то собаки. Бабушка Нина написала дарственную, когда уехала к дочери в другой город. Сказала тогда: «Это твоё гнездо. Береги».
Ника не уберегла. Продала, добавила к накоплениям Артёма. На эти деньги купили трёхкомнатную на окраине. Раиса Тимофеевна посоветовала: оформляйте на Артёма, так проще, меньше бумажной волокиты. Ника согласилась, не задумываясь. Тогда казалось, что это их общая жизнь, общий дом, общее будущее.
Будущее оказалось чужим ящиком с чужими документами.
Кабинет юриста располагался на третьем этаже офисного здания рядом с метро. Маленькая комната с кондиционером, который дул холодом в спину, и стопками бумажных папок на каждой горизонтальной поверхности. Андрей Захаров оказался спокойным мужчиной лет сорока пяти, который записывал всё от руки, хотя ноутбук стоял прямо перед ним.
– Значит, договор дарения, – он постучал ручкой по блокноту. – Ваш муж подарил квартиру своей матери. По закону это его право, если квартира была оформлена на него.
– Но деньги мои. Я продала бабушкину квартиру и вложила.
– Можете доказать?
– Договор купли-продажи однокомнатной у меня сохранился. Выписки с банковских счетов тоже. Перевод на его счёт.
Захаров кивнул.
– Это хорошо. Но есть момент. Квартира куплена в браке, а значит, она считается совместной собственностью, даже если оформлена на одного из супругов. Для дарения требуется нотариальное согласие второго супруга. Вы такое согласие давали?
– Нет. Я вообще ничего не подписывала.
– Тогда сделка может быть оспорена. Но это суд. И это время.
– Сколько?
– От полугода. Может, дольше. Многое зависит от позиции вашего мужа.
Он помолчал секунду.
– Он будет оспаривать вместе с вами или...
– Или что?
Захаров посмотрел на неё поверх очков.
– Или он будет на стороне матери.
Ника вышла из кабинета и остановилась на крыльце. Ветер гнал по асфальту мокрые листья. Она стояла и чувствовала, как что-то тяжёлое и холодное оседает внутри, где-то между рёбрами, между вдохом и выдохом. Она знала ответ на вопрос Захарова. Знала, что Артём не встанет рядом. Что он будет потирать затылок и повторять «разберёмся», пока разбираться станет уже не с чем.
В среду вечером Раиса Тимофеевна постучала в их комнату.
– Вероника, зайди ко мне на минуту.
Ника зашла в «кабинет». Свекровь сидела за столом, руки сложены перед собой, спина прямая, как линейка. Нижний ящик был закрыт.
– Мне показалось, что кто-то трогал мои вещи. Я аккуратный человек, я замечаю такие мелочи. Ты что-то искала?
– Степлер. Для Сони.
– Степлер лежит на полке. Ты же знаешь.
– Скобы кончились.
Раиса Тимофеевна смотрела на неё долгим, ровным взглядом. Невысокая женщина с тугим пучком и крупными руками, сложенными одна на другую. Ника не отвела глаз. Впервые за четыре года.
– Скобы в магазине покупают, – тихо сказала свекровь. – Не в чужих ящиках ищут.
Слово «чужих» повисло в воздухе между ними, как дым. Ника вышла из комнаты, не закрыв за собой дверь. Маленький жест, почти незаметный. Но обе женщины его расслышали.
После этого разговора воздух в квартире стал другим. Плотнее. Гуще. Раиса Тимофеевна ничего не говорила впрямую, но контроль затянулся ещё на одну дырку, как невидимый ремень. Утром: «Ты куда? На работу? А Соню кто заберёт из сада?» Вечером: «Ты поздно сегодня. Были пробки?» В выходные: «Ты с кем разговаривала по телефону? Мне из комнаты было слышно».
Ника начала прятать телефон в карман куртки. Стала звонить Лене и Захарову только с работы. Приучилась съедать бутерброд по дороге в офис юриста, чтобы уложиться в обеденный перерыв и не вызвать вопросов опозданием.
А Артём молчал. По-прежнему приходил в семь, ел материнский борщ и Никины котлеты, по-прежнему потирал затылок на ночной вопрос «ты поговорил?» и отвечал:
– Ник, ну не сейчас. Она плохо себя чувствовала. На выходных, ладно?
Выходные приходили и уходили. Ничего не менялось. Только ночи становились длиннее.
Иногда Ника лежала без сна и смотрела в потолок. Слушала, как дышит рядом Артём, как ворочается за стеной свекровь, как тикают часы в коридоре. Думала: а если просто встать, взять Соню и уйти? Прямо сейчас, в темноту, в куртке поверх пижамы? Но потом вспоминала: на счету сорок тысяч. Бабушкиной квартиры больше нет. Идти некуда.
Чемодан под кроватью ждал. Терпеливо. Как она сама.
Артём поговорил с матерью в конце октября.
Ника не узнала подробностей. Её попросили выйти.
– Это между мной и мамой, – сказал он. – Я разберусь.
Она ушла с Соней в парк. Они бродили по дорожкам, засыпанным листьями, кормили голубей хлебными крошками, считали лужи. Соня смеялась, подбрасывая охапки листьев вверх, и жёлтые, оранжевые, коричневые клочки кружились в сером воздухе, как маленький беспорядочный салют. Ника смотрела на дочь и думала, что ради этого смеха готова вытерпеть ещё четыре года. А через секунду думала: нет. Нет, не готова. Потому что если она вытерпит ещё столько же, Соня вырастет и тоже научится не спорить с бабушкой. Не спорить ни с кем. Опускать глаза в тарелку и молчать.
Этого Ника допустить не могла.
Когда они вернулись, Артём стоял в прихожей с лицом человека, только что сдавшего трудный экзамен.
– Всё. Поговорил. Мама согласна переоформить обратно. Говорит, это была подстраховка. На всякий случай. Она не хотела ничего плохого.
– На какой случай?
– Ну... мало ли. Она же для нас старается.
Снова эта фраза. «Для нас старается». Те же слова, тот же ровный тон, только теперь произнесённые чужими губами. Ника посмотрела на мужа, и он, видимо, что-то уловил в её взгляде, потому что быстро добавил:
– Ника, правда. Она обещала. На этой неделе поедем к нотариусу.
Ника кивнула. Ей хотелось поверить. Очень. Как хотят поверить люди, которые слишком долго прожили без хороших новостей: жадно, одним глотком, не разбирая вкуса.
Два дня всё было хорошо.
Раиса Тимофеевна стала мягкой, улыбчивой, даже похвалила Никин суп. Артём чаще обнимал жену перед сном. Соня нарисовала семью: мама, папа, бабушка, она, и все держатся за руки. Ника прикрепила рисунок на холодильник магнитом и подумала: может быть, может быть, обойдётся.
На третий день, в четверг, всё обрушилось.
Ника вышла из ванной и услышала голос свекрови из «кабинета». Дверь была приоткрыта, и слова сочились в коридор, как вода из-под плохо закрытого крана.
– Да, трёхкомнатная. Район спокойный. Восемь миллионов, ниже не пойду. Документы все у меня. Когда можно показать покупателям?
Ника застыла в коридоре. Босые ноги на холодном полу. Мокрые после душа волосы, капли бегут по шее. И голос свекрови: деловитый, уверенный, собранный. Совсем не похожий на ласковое «я же для вас стараюсь».
Раиса Тимофеевна не собиралась возвращать квартиру. Она собиралась её продать.
Ника не устроила скандал. Не хлопнула ни одной дверью. Не разбила ни одной тарелки. Она вошла в спальню, тихо закрыла дверь и села на кровать.
Минуту сидела неподвижно, глядя на ковёр. Рисунок на нём был бежевый, блёклый, безликий. Как последние четыре года.
Потом нагнулась и вытащила из-под кровати чемодан.
Он был пыльным. Колёсики застревали в ворсинках и крошках, скопившихся за всё время, пока он лежал там, забытый и ненужный. Ника провела ладонью по крышке, и пыль осталась на пальцах. Щёлкнула замками. Пусто. Чемодан ждал. И вот его час пришёл.
Она складывала вещи без суеты, без спешки, с точностью человека, который, может быть, бессознательно репетировал этот момент не одну бессонную ночь. Свои вещи. Сонины. Тёплые колготки, свитер с капюшоном для дочки, её потрёпанная книжка про медведя, которую Соня просила читать каждый вечер. Паспорта. Свидетельство о рождении дочери. Банковские выписки, которые Ника заранее собрала в отдельный файл и хранила на дне бельевого ящика.
Всё, что поместилось. Остальное осталось. Остальное было неважно.
На часах было около девяти вечера. Артём задерживался на работе. Из гостиной доносились приглушённые голоса сериала: Раиса Тимофеевна смотрела телевизор. Соня сидела на полу в детской и складывала кубики в башню.
– Соня, одевайся. Мы поедем к тёте Лене.
Дочь подняла голову.
– Сейчас?
– Сейчас.
– А мы будем у неё ночевать?
– Да.
– А бабушка?
– Бабушка останется дома.
Соня не стала спорить. Молча надела куртку и протянула Нике маленькую руку. Дети чувствуют. Они не знают слов для того, что происходит вокруг, не умеют объяснить, но ловят момент, когда воздух вокруг взрослых становится другим.
В прихожей Ника задержалась на секунду перед зеркалом. Тем самым, висящим криво. Женщина в отражении выглядела иначе, чем девять дней назад. Те же тонкие пальцы. Та же родинка на запястье. Но глаза. В глазах не осталось ни извинения, ни растерянности. В них было решение.
Из гостиной вышла Раиса Тимофеевна. Увидела чемодан. Одетую Соню. Куртку Ники, застёгнутую до подбородка.
– Куда это ты собралась?
– Мы уходим, Раиса Тимофеевна.
– Куда? Вечер, ребёнок. Ты в своём уме?
– Да. Впервые за четыре года.
Свекровь встала в дверях. Маленькая, прямая, тугой пучок, крупные руки, опущенные вдоль тела. В её глазах мелькнуло то, чего Ника раньше не видела. Не гнев. Растерянность.
– Я не позволю тебе забрать ребёнка. Это мой дом.
– Именно, – сказала Ника. – Ваш. Вы сами это подтвердили. Документами. Нотариусом. Звонком риелтору. Ваш дом, не мой. Поэтому я ухожу.
Раиса Тимофеевна открыла рот. Закрыла. Впервые за все годы, что Ника её знала, свекровь не нашла, что сказать.
Ника подняла Соню на руки. Другой рукой взяла чемодан. Протиснулась мимо свекрови, стараясь не коснуться, и вышла на лестничную площадку.
В подъезде пахло сыростью и старой краской. Лампочка над почтовыми ящиками мигала, бросая рваный свет на бетонные ступени. Соня прижалась к маминой шее, и от её волос шёл запах детского шампуня: что-то тёплое, простое, настоящее. Единственное, что было по-настоящему её.
Ника спустилась по ступеням, толкнула тяжёлую подъездную дверь и вышла в октябрьский вечер. Ветер ударил в лицо. Чемодан на колёсиках загромыхал по тротуарной плитке.
Она вызвала такси одной рукой, другой придерживая дочь. Соня засыпала, уткнувшись носом в рукав маминой куртки. Машина приехала через семь минут. Ника села на заднее сиденье, поставила чемодан в ноги, назвала адрес.
И не оглянулась.
Лена открыла дверь без единого вопроса. Посмотрела на Нику, на чемодан, на спящую Соню.
– Заходите. Я постелю.
Просто постелила. Просто налила чай. Просто села рядом на кухне и молчала, пока Ника пила, обжигаясь и не чувствуя вкуса. В руках тепло, в горле тесно, а за окном чужой двор, чужие деревья, чужой фонарь. Но почему-то дышать стало легче, чем за последние четыре года.
Телефон зазвонил в одиннадцать. Артём.
– Ника, мама говорит, ты ушла. С Соней. Куда? Что происходит?
– Позвони своей маме, – сказала Ника. – Спроси, зачем она звонила риелтору. Она тебе всё расскажет.
– Какому рие...
Ника нажала отбой. Посмотрела на тёмный экран. Выключила телефон. И долго сидела в тишине чужой кухни, слушая, как за стенкой посапывает дочь. Где-то тикали часы. Других часов, в другом доме. Но тикали точно так же. Только теперь этот звук не был голосом чужого контроля. Он просто отмерял время. Её время.
Три месяца.
Ника жила в съёмной однокомнатной на пятом этаже панельного дома. Обои в мелкий цветочек, скрипучие дверцы шкафа, батарея, которая грела только до полуночи. Но это было её пространство. Не чужое, не свекровино. Своё.
Соня пошла в новый детский сад через дорогу. Привыкала трудно: первые две недели плакала по утрам, третью ходила с красными глазами, а на четвёртой нашла подружку Аню и понемногу успокоилась. По вечерам они с Никой рисовали. Соня рисовала дом: маленький, с одним окном и большой дверью. Без бабушки. Ника вешала рисунки на стену скотчем, потому что магнитов для холодильника пока не завела.
Лена помогла с первой арендой, Захаров подал иск в суд. На работе Нику перевели на полную ставку, и денег хватало. Впритык, с подсчётом каждой тысячи, но хватало.
Артём молчал два месяца.
А потом пришёл.
Позвонил в дверь субботним утром, без предупреждения и без звонка. Ника варила овсянку. Соня смотрела мультик на ноутбуке, подперев щёку кулаком.
Ника открыла.
Артём стоял на пороге. Не с цветами. Не с подарками. С картонной коробкой, в которой лежали вещи: Никины книги, Сонины игрушки, тёплый плед, купленный в их первую зиму вместе.
– Можно?
– Заходи.
Он вошёл, поставил коробку на пол и замер посреди комнаты, не зная, куда деть себя и свои руки. Потёр затылок. Глаза красные. Не от слёз. От недосыпа, от тишины собственной головы, в которой он провёл два месяца наедине с мыслями, которые раньше боялся думать вслух.
– Мама продала квартиру, – сказал он. – Две недели назад. Я узнал вчера. Деньги у неё на счёте.
Ника стояла у плиты. Овсянка тихо булькала.
– Я подал заявление, – продолжил Артём. Голос у него был непривычным: не то мягкое «ну, разберёмся», а что-то более твёрдое, как будто человек наконец перестал потирать затылок и начал думать головой. – На раздел имущества. Захаров помогает. Мне нужно было сделать это раньше, Ника. Я знаю.
Она не бросилась его обнимать. Не сказала «я же предупреждала». Не расплакалась. Достала из шкафа ещё одну тарелку, положила овсянку, поставила перед ним.
– Садись. Поешь.
Он сел. Опустил глаза в тарелку.
Из комнаты прибежала Соня. Увидела отца, на мгновение замерла в дверном проёме, а потом забралась к нему на колени.
– Папа!
– Привет, Сонь.
Он обнял дочь осторожно, как обнимают что-то, что боятся выпустить из рук. Соня уткнулась ему в плечо. Маленькие пальцы вцепились в его свитер.
Ника стояла у окна и смотрела на них. За стеклом падал первый снег: редкий, невесомый, почти ненастоящий. Снежинки кружились в свете уличного фонаря и ложились на подоконник, не успевая застыть.
В этой съёмной однокомнатной с обоями в цветочек не было зеркала в прихожей. Ника не повесила его специально. Ей больше не нужно было смотреть на своё отражение, чтобы понять, кто она.
Она и так знала.