— Мамуль, ну пожалуйста! Всего-то на два месяца. Они у тебя такие спокойные, ты же знаешь. Им только воздух нужен и твои пирожки.
— Оксан, Оксан... — Галина Петровна сжала трубку и посмотрела на капающий кран, словно ища в нем подсказку. — У меня, понимаешь, давление опять... И эти анализы.
— Мам, это просто лето! Тебе же с ними веселее будет. Не сидеть же одной в четырех стенах. Они тебя любят.
Любят. Галина Петровна закрыла глаза. Она вспомнила прошлый август, когда Денис опрокинул банку с вареньем на скатерть, а Паша сломал ее любимые очки. Воспоминание было таким ярким, что она даже поморщилась. Скатерть была парадная, льняная, еще от бабушки. Варенье было вишневое, с косточками, она его три часа варила, помешивая деревянной ложкой, чтобы не пригорело. Денис тогда носился по квартире с криком, изображая самолет. Паша пытался поймать Сережу, который залез под стол и визжал так, что соседи снизу стучали по батарее. А потом этот глухой стук падения, звон разбитого стекла. Очки лежали на полу, одна дужка была погнута, а стекло треснуло пополам. Она тогда ничего не сказала, просто подняла их и ушла в ванную. Включила воду и стояла, смотрела на свое отражение в мыльном зеркале. Вода текла, шумела, заглушала все звуки. Из кухни доносился грохот, смех, крики. Кто-то опять что-то уронил. Кажется, кастрюлю. Она тогда подумала, что, наверное, так выглядит квартира после очень шумного детского праздника. Словно ураган пронесся по комнатам, оставив после себя разбросанные вещи и звон в ушах. Хотя слова, обозначающие бедствие, в ее мыслях не появлялись, просто усталая женщина смотрела на свои руки и думала, сколько еще банок с вареньем и очков осталось в этой жизни.
— Мам, ты меня слышишь? — голос Оксаны вернул ее обратно в сегодня. — Алло? Не молчи.
— Слышу, доча, слышу, — Галина Петровна вздохнула и поправила очки. Новые очки, которые она купила в сентябре, отдав за них почти треть пенсии. Старые так и не удалось починить, пришлось выбрасывать. Она тогда еще думала, что дужка, погнутая Пашей, была похожа на вопросительный знак. Как вопрос, на который у нее нет ответа.
— Ну так что? Я могу рассчитывать? У нас с Игорем билеты уже на руках. Мы ведь хотели в июне, а получилось только в июле. Ты же понимаешь, у него отпуск только с пятнадцатого числа. Ну мам, пожалуйста. Две недели они у свекрови побудут, а потом к тебе. До конца августа.
Галина Петровна молчала. Она смотрела на капающий кран и считала капли. Одна, вторая, третья. Ритмичное падение воды в металлическую раковину создавало ощущение какого-то странного спокойствия. Как метроном. Она думала о том, что нужно бы вызвать сантехника, но это опять деньги. В прошлом году она отдала три тысячи за замену прокладки, а через месяц кран снова закапал. Соседка Валентина сказала, что ее обманули. Что нормальный мастер берет тысячу и делает на совесть. Но где ж его найти, этого нормального мастера. Все они теперь нормальные, пока деньги не возьмут.
— Мам, я не слышу ответа. Ты согласна?
— Оксан, давай я тебе попозже перезвоню. Мне подумать надо. Давление померить. И за хлебом сходить. Он у меня еще позавчерашний.
— Что тут думать? Это твои внуки, мама. Не чужие люди. Ты же их любишь.
Любишь. Конечно, любит. Кто же спорит. Галина Петровна любила своих внуков, этих трех вихрастых мальчишек, от которых пахло мылом, печеньем и вечным движением. Она любила их так, что сердце сжималось при мысли о них. Но вместе с этой любовью где-то глубоко внутри жило другое чувство, похожее на застарелую боль в суставах перед дождем. Тянущее, ноющее, неотвязное. Когда Оксана звонила и говорила "мам, привезу мальчишек на выходные", Галина Петровна чувствовала одновременно и радость, и странное желание спрятаться. Забиться в шкаф, как в детстве, когда играла в прятки с соседскими ребятами. Сидеть там тихо-тихо, сжимая в руках какую-нибудь игрушку, и слушать, как тебя ищут. И одновременно бояться, что найдут, и хотеть этого.
— Я перезвоню, — сказала она тверже. — Через час. Или два. Не дави на меня, Оксана.
— Хорошо, мам. Но ты учти, другого варианта у нас все равно нет. Свекровь может только на две недели, у нее свои дела. А в лагерь мы не хотим, там дорого и неизвестно что за дети. Так что...
— Я поняла. До свидания, доча.
Она положила трубку на рычаг старого дискового телефона, который стоял на тумбочке в коридоре. Телефон был еще советский, черный, тяжелый, с металлическим наборным диском, который вращался с характерным стрекочущим звуком. Оксана постоянно говорила, чтобы она купила себе мобильный, но Галина Петровна отмахивалась. Зачем ей мобильный? Она и так почти никуда не выходит, а дома этот старый аппарат работает исправно. Он был как она сама, старый, надежный, но уже начинающий барахлить. Иногда диск заедал, и тогда приходилось стучать по корпусу ладонью, чтобы он докрутился до конца. Галина Петровна думала, что, наверное, она тоже иногда заедает. Как этот диск. Не докручивает до конца свои мысли. Буксует на полпути.
В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне да кран капал. Кап. Кап. Кап. Она прошла на кухню, включила свет. Лампочка под потолком замигала, прежде чем загореться ровным желтоватым светом. Тоже старая, еще лампа накаливания. Энергосберегающие она пробовала, но они светили слишком резко, холодно, по-больничному. А эта лампа давала мягкий уютный свет, при котором морщины на лице становились не такими заметными. Она подошла к окну, выглянула во двор. Во дворе было пусто, только старый тополь качал ветвями от ветра. Машины стояли у подъезда, блестя мокрыми крышами после недавнего дождя. Небо было серое, тяжелое, обещало еще осадков. Галина Петровна смотрела на это небо и думала о том, что лето в этом году какое-то странное. То жара, то дожди. Как и ее настроение. То вроде ничего, терпимо, то накатывает такая усталость, что хочется лечь и не вставать.
Она поставила чайник на плиту. Старый эмалированный чайник, с облупившейся эмалью на боку. Она помнила этот чайник еще с тех времен, когда Оксана была маленькой. Тогда они жили втроем, с мужем, в этой же квартире. Муж, Виктор, пил чай из большой кружки с надписью "Строителю". Галина Петровна улыбнулась, вспомнив эту кружку. Виктор был строителем, работал на стройке, приходил уставший, пропахший бетоном и строительной пылью. Этот запах въедался в одежду намертво. Он садился на кухне, брал свою кружку, наливал крепкого чая, почти черного, и долго сидел, глядя в окно. Его не стало пятнадцать лет назад, сердце отказало. Прямо на работе, поднимал какой-то груз и упал. Ему было пятьдесят два. Оксане тогда было двадцать пять, она только замуж вышла. И вот теперь Оксана сама мать троих детей, а она, Галина Петровна, бабушка, пенсионерка, вдова. И чайник все тот же. Только кружки уже нет, разбилась случайно, когда Денис в позапрошлом году полез за конфетами на верхнюю полку и смахнул ее локтем. Она тогда собрала осколки, завернула в газету и выбросила. И не плакала. Просто стало еще одной вещью меньше в этой квартире.
Чайник засвистел. Этот звук вернул Галину Петровну из воспоминаний. Она выключила газ, насыпала в чашку заварки, залила кипятком. Заварка была в жестяной коробке из-под печенья. Коробка была старая, с изображением красной белки на крышке. Оксана в детстве любила это печенье, а коробку приспособили под заварку. Галина Петровна села за стол, обхватила чашку ладонями. Тепло разливалось по пальцам, успокаивало. Она думала о том, что надо бы сходить в магазин. Молоко закончилось, хлеб черствый, масла осталось на донышке. Сыр она не покупала уже месяц, дорогой стал, как чугунный мост. Она помнила времена, когда на рубль можно было купить и хлеба, и молока, и еще на конфеты оставалось. Тогда все было другое. И она была другая. Молодая, сильная, могла часами гулять с Оксаной, таскать тяжелые сумки, стирать руками. Теперь же после двух остановок пешком начинала задыхаться, а после сумки с продуктами болела спина так, что приходилось лежать полдня, прижимая к пояснице старую грелку.
Она отхлебнула чай. Чай был горячий, обжигал губы. Хорошо. Этот простой ритуал, чашка чая у окна, был ее личным островком спокойствия. Она садилась сюда каждый вечер, когда уже все дела были переделаны, когда телевизор переставал бубнить новости, когда соседи затихали. Сидела и смотрела, как за окном темнеет, как загораются окна в соседнем доме, как редкие прохожие спешат по своим делам. В этот момент она принадлежала только себе. Никому ничего не должна, ни перед кем не обязана отчитываться. Просто она и чай. И тишина. Тишина была драгоценностью, которую она научилась ценить с годами.
В прошлом августе тишины не было вообще. Ни минуты. Мальчишки были у нее с середины июля до конца августа. Шесть недель. Сорок два дня. Она специально считала, зачеркивая дни в старом календаре на стене. Каждое утро она просыпалась от шума, криков, топота маленьких ног. Денис обычно просыпался первым, в шесть утра, и сразу бежал на кухню искать что-нибудь сладкое. Паша вставал следом и начинал требовать мультики. Сережа капризничал, не хотел вставать, плакал, звал маму. И начинался день. Бесконечный день, похожий на забег с препятствиями. Завтрак, который никто не хотел есть, потому что "каша не такая, как мама делает". Уборка, которая превращалась в игру в догонялки с веником. Прогулка, с которой возвращались грязные, мокрые, голодные и злые. Обед, во время которого что-то обязательно переворачивалось или разливалось. Тихий час, которого не было, потому что все трое начинали прыгать на диване. Полдник, опять капризы, опять "не хочу компот, хочу сок". Потом вечер, купание, попытки уложить спать. Когда наконец все затихали, Галина Петровна падала на кухонный стул и сидела без движения, тупо глядя в одну точку на стене, где когда-то висели часы. Часы она сняла после того, как Сережа запустил в них игрушечной машинкой и разбил стекло. Механизм еще работал, но стрелки погнулись, и она решила их просто убрать. Теперь на этом месте было светлое пятно на выгоревших обоях. И вот на это пятно она смотрела каждую ночь, собирая остатки сил, чтобы просто дойти до кровати.
А еще были траты. Деньги утекали как вода сквозь пальцы. Пенсия у нее была тринадцать тысяч четыреста рублей. На эти деньги нужно было прожить месяц, заплатить коммуналку, купить лекарства. Лекарства одни тянули на две с половиной тысячи. От давления, от сердца, от суставов. В прошлом августе она потратила на мальчишек почти всю пенсию и еще залезла в заначку, которую откладывала на черный день. Покупала фрукты, потому что "бабушка, мы хотим черешню". Черешня в августе стоила как чугунный мост, но она покупала, потому что Денис смотрел на нее такими глазами, что отказать было невозможно. Покупала сосиски, потому что "твой суп мы есть не будем, давай сосиски". Сосиски были дорогие, хорошие, по триста рублей за упаковку. Упаковки хватало ровно на один обед, потому что ели они только сосиски, а гарнир оставляли. Макароны летели в мусорное ведро, гречка, рис. Она не могла их заставить доедать, не было у нее той строгости, которая была у Оксаны. Оксана могла рявкнуть так, что мальчишки замолкали и послушно ели что дают. А она не умела. Она только вздыхала и убирала тарелки со стола, а потом выбрасывала остатки еды, стоя над мусорным ведром и чувствуя, как внутри закипает что-то похожее на досаду. Не на внуков, нет. На себя. За свою мягкотелость. За неумение отказать. За то, что она "неправильная" бабушка, не такая, как другие, которые и накормят, и накажут, и порядок наведут.
Чай остыл. Галина Петровна допила его залпом, поморщилась от горьковатого привкуса. На донышке остались чаинки, она по привычке посмотрела на них, пытаясь угадать, что там за узор. Бабушка когда-то давно учила ее гадать на чаинках. Говорила, если чаинки сложились в крестик, будут мелкие хлопоты. Если в кружок, к деньгам. Если в дорогу, к переменам. Но сейчас чаинки просто лежали бесформенной кучкой, не обещая ничего определенного. Она поставила чашку в раковину, сполоснула холодной водой. Кран продолжал капать. Кап. Кап. Кап. Она подумала, что надо бы все-таки вызвать мастера. Или попросить соседа, дядю Мишу из пятой квартиры. Он когда-то помогал ей с проводкой, может, и с краном справится. Но просить было неловко. Дядя Миша был человек хороший, но у него своих забот полон рот, жена болеет, внучка маленькая. Всегда неудобно отрывать людей от их собственных проблем ради своих мелочей.
Она прошла в комнату, села на диван. Диван был старый, продавленный, с выцветшей обивкой в цветочек. Она помнила, как они с мужем покупали этот диван в мебельном магазине на окраине города. Тогда это был дефицит, записывались в очередь, ждали полгода. Диван был гордостью квартиры, на нем сидели гости, раскладывали на ночь для родственников, приезжавших погостить. Теперь он скрипел при каждом движении, пружина с левой стороны вылезла и кололась, если сесть неудачно. Она подкладывала туда старый плед, сложенный в несколько раз. В прошлом августе на этом диване спали Денис и Паша, а Сережа спал с ней на кровати. И каждую ночь она просыпалась от того, что маленькая нога упиралась ей в спину, или от того, что Сережа начинал плакать во сне. Она вставала, укачивала его, напевала старую колыбельную, которую когда-то пела Оксане. Сережа затихал, прижимался к ней, и она лежала в темноте, слушая его дыхание, и чувствовала одновременно и нежность, и дикую усталость, которая накатывала волнами. Нежность и усталость смешивались в какой-то странный коктейль, от которого начинало щипать в носу. Но она не давала себе распускаться. Не могла себе позволить, потому что утром опять нужно было вставать, варить кашу, одевать, гулять, кормить, укладывать. И так по кругу, день за днем, без выходных и перерывов.
Она закрыла глаза и откинулась на спинку дивана. Перед глазами поплыли картинки прошлого лета. Вот они идут с рынка, она тащит тяжелую сумку с картошкой и луком, а рядом бегут мальчишки, шумят, кричат, просят купить мороженое. Мороженое стоит дорого, но она покупает, потому что не может отказать. Вот они дома, обедают. Денис кривится, глядя на тарелку с борщом. "Бабушка, я такой суп не ем, он красный и там капуста плавает". Она уговаривает съесть хотя бы ложку, Денис мотает головой, отодвигает тарелку. Паша тоже отказывается, говорит, что хочет пельменей. Сережа просто молча сидит и ковыряет ложкой в тарелке, размазывая сметану по стенкам. Она вздыхает и идет к холодильнику, достает пельмени из морозилки. Борщ остается нетронутым. Потом она будет доедать его сама, уже поздно вечером, когда все уснут. Холодный борщ, потерявший всякий вкус. Но выбрасывать жалко, в него же столько продуктов вложено, столько труда.
Вспомнился случай с люстрой. Это было в середине августа, в особенно жаркий день. Кондиционера у нее нет, только старый вентилятор, который гоняет горячий воздух по комнате. Мальчишки маялись от жары, капризничали, не знали чем заняться. Она предложила порисовать, достала альбомы и карандаши. Но через десять минут им надоело, и они начали играть в мяч. Прямо в комнате. Она просила их выйти во двор, но они не слушали. И вот в какой-то момент Денис кинул мяч слишком сильно, тот ударился в люстру. Старая хрустальная люстра, еще чешская, которую муж привез из командировки в восьмидесятых годах. Она была гордостью Галины Петровны, символом какого-то иного, красивого мира. И вот этот мяч, резиновый красный мяч, ударил по хрустальным подвескам. Раздался звон, посыпались осколки. Мальчишки замерли, глядя на дело своих рук. Она стояла и смотрела, как на пол падают хрустальные слезинки, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сильно, не с треском, а так, тихонько. Как нитка на старом платье, которая вдруг лопнула, и уже не поймешь, где она порвалась и можно ли ее связать обратно. Она тогда ничего не сказала, просто взяла веник и начала подметать осколки. Денис тихо сказал "прости, бабушка", но она только махнула рукой. А вечером, когда все уснули, она сидела и перебирала уцелевшие подвески, которые смогла снять с люстры. Их осталось немного, штук десять. Она сложила их в коробочку и убрала в сервант. Люстра теперь висела голая, с торчащими в разные стороны проволочными рожками, на которых когда-то крепились хрусталики. Она думала, может, починить как-нибудь, купить новые подвески. Но руки не доходили. Так и висела эта люстра, напоминая о прошлом лете.
Зазвонил телефон. Резкий звонок прорезал тишину квартиры, Галина Петровна вздрогнула и открыла глаза. Сердце забилось быстрее, она прижала руку к груди и несколько раз глубоко вздохнула. Надо успокоиться, давление и так скачет. Она встала с дивана, подошла к телефону в коридоре. Трубка была теплая от предыдущего разговора. Или это ей казалось. Она подняла ее, сказала негромко.
— Алло.
— Галь, привет! Это я. Ты чего такая запыхавшаяся? Бегала что ли?
Это была Валентина, ее подруга. Они дружили уже тридцать лет, с тех пор как вместе работали в библиотеке. Валентина была человеком прямым, иногда резким, но всегда справедливым. Она никогда не лезла в душу без спроса, но если ее просили совета, говорила все как есть, без прикрас и сантиментов. Галина Петровна уважала ее за это. За эту честность, которая в их возрасте была уже редкостью. Многие вокруг притворялись, улыбались, говорили приятные вещи, а за спиной обсуждали и осуждали. Валентина же всегда говорила прямо в глаза. Это иногда ранило, но в итоге оказывалось полезнее, чем сладкая ложь.
— Валя, привет. Нет, не бегала. Просто... — она запнулась, подбирая слова. — Оксана звонила. Опять про лето.
— А, — протянула Валентина в трубку. Галина Петровна услышала, как она вздохнула. — Понятно. Опять хочет мальчишек на все лето сплавить?
— На полтора месяца. С середины июля до конца августа. У них путевки, они с Игорем на море собрались.
— А прошлое лето забыла уже, как ты потом полсентября в себя приходила? — голос Валентины стал строгим. — Помнишь, как я к тебе зашла, а ты лежишь на диване и подняться не можешь? Давление за двести, губы синие. Я тогда скорую хотела вызывать.
— Помню, Валюш, помню. Все я помню.
— Ну так и что? Опять на те же грабли? Ты ей сказала, что не потянешь?
— Я... попросила время подумать. Она говорит, что другого варианта нет. Что свекровь только на две недели может взять. Что в лагерь дорого.
— А то, что тебе это здоровья стоит, это она не считает? — Валентина начинала заводиться. Галина Петровна слышала, как она загремела чем-то на кухне, наверное, чайник ставила. — Знаешь, Галь, я тебе как подруга скажу. Ты не обязана. Слышишь? Не обязана. Ты вырастила Оксану, дала ей образование, помогала, когда она в декрете сидела. Ты свой долг выполнила с лихвой. А теперь у тебя есть право на отдых. На свою жизнь. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила Галина Петровна. — Только как ей это объяснить? Она же расстроится. Скажет, что я не люблю внуков. Что я эгоистка.
— А ты и есть эгоистка, — неожиданно сказала Валентина. — И это нормально. Эгоизм в разумных пределах это самосохранение. Ты хочешь сохранить себя, свое здоровье, свои нервы. Что в этом плохого? Оксана твоя взрослая женщина, у нее муж есть, пусть решают проблемы сами. В конце концов, это их дети, а не твои.
Галина Петровна молчала, переваривая услышанное. Валентина была права. Абсолютно, стопроцентно права. Но между правотой и реальной жизнью лежала пропасть, через которую не так-то просто перекинуть мостик. Да, у нее есть право на отдых. Да, она не обязана. Но Оксана ее дочь. И эти мальчишки ее внуки. И когда она слышит в трубке голос дочери, который становится таким расстроенным и немного отстраненным, у нее внутри все переворачивается. Она чувствует себя виноватой. Виноватой за то, что она старая, что у нее нет сил, что она не может быть той идеальной бабушкой, которая и пирожки печет, и порядок держит, и не устает никогда. Это чувство вины сидело где-то глубоко, в области солнечного сплетения, и ныло, как больной зуб, который уже не вылечить, только удалять. Но удалять страшно, потому что без этого зуба жевать будет трудно. Так и с чувством вины. Без него, наверное, жить было бы легче. Но и как-то непривычно. Она привыкла быть виноватой. Сначала перед мужем, что не уберегла. Потом перед дочерью, что мало помогала в трудные времена. Теперь перед внуками, что не может дать им то, что дают другие бабушки. Вечное чувство вины, как старая сумка, которую таскаешь за собой повсюду. И вроде тяжело, а бросить жалко, привыкла уже.
— Галь, ты меня слышишь? — Валентина прервала ее размышления.
— Слышу, Валюш. Ты права. Я попробую ей отказать. Правда попробую.
— Вот и правильно. А я к тебе завтра зайду, принесу варенья смородинового, я в этом году наварила много. Посидим, чаю попьем. Заодно и обсудим, как ты с Оксаной разговаривать будешь.
— Спасибо, Валюш. Ты настоящий друг.
— Да ладно тебе. Все, целую, до завтра.
В трубке раздались короткие гудки. Галина Петровна положила трубку и осталась стоять в коридоре, глядя на свое отражение в зеркале старого трюмо. Зеркало было мутноватое, с маленьким сколом в правом верхнем углу. Этот скол появился много лет назад, когда Оксана, будучи подростком, в сердцах швырнула в зеркало расческу. Они тогда сильно поругались из-за какой-то ерунды, уже и не вспомнить из-за чего. Оксана кричала, что ненавидит ее, что уедет из этого дома при первой возможности. А она стояла и смотрела на дочь, и думала, что сама была такой же в ее возрасте. Такой же резкой, непримиримой, уверенной в своей правоте. Поколение за поколением, все повторяется. Только роли меняются. Сначала ты дочь, которая ссорится с матерью. Потом ты мать, которая ссорится с дочерью. А потом ты бабушка, которая не может сказать "нет" своей дочери и соглашается на все, лишь бы не было конфликта. И так по кругу, по спирали, без начала и конца.
Она прошла на кухню и снова включила чайник. Ритуал с чаем был ее способом успокоиться, привести мысли в порядок. За окном уже начало смеркаться, фонари во дворе еще не зажглись, но в окнах соседних домов уже загорался свет. Галина Петровна смотрела на эти окна и думала, что за каждым из них идет своя жизнь. За каждым окном кто-то ужинает, кто-то смотрит телевизор, кто-то ссорится, кто-то мирится. Тысячи судеб спрессованы в этих бетонных коробках. И у каждой своя история, свои проблемы, свои маленькие неприятности и большие радости. Она представила, что за окном напротив, на четвертом этаже, где горит желтый свет и видны силуэты людей, тоже живет какая-нибудь бабушка, которой сейчас звонит дочь и просит взять внуков на лето. И эта бабушка так же смотрит на чайник и не знает, что ответить. От этой мысли стало немного легче. Она не одна такая. Она часть большого бабушкиного сообщества, уставшего, но безотказного.
Чайник закипел. Она снова заварила чай, на этот раз покрепче. Достала из шкафчика старую жестяную банку с сушками. Сушки были твердые, но к чаю хорошо шли. Размокали и становились мягкими, сладкими. Она села за стол, обхватила чашку ладонями и начала думать. Думать надо было конструктивно, без эмоций. Валентина права, она имеет право отказаться. Но как это сделать так, чтобы не разругаться с Оксаной в пух и прах? Чтобы не было потом месяцев молчания и обид? Оксана была девочкой ранимой, хотя внешне казалась сильной и независимой. В детстве она могла дуться из-за пустяка несколько дней, не разговаривать, демонстративно закрываться в своей комнате. С возрастом это, конечно, сгладилось, но где-то глубоко внутри она оставалась той же легкоранимой девочкой, которая требует к себе особого внимания. Галина Петровна знала, что если сейчас резко отказать, Оксана расстроится. Сильно. Скажет что-нибудь вроде "ну и ладно, справимся без тебя", и потом полгода будет звонить раз в месяц, холодным голосом спрашивать о здоровье и быстро сворачивать разговор. А это для Галины Петровны было хуже любой усталости. Она переживала, что может потерять эту связь, этот тоненький проводок, который соединял ее с дочерью и внуками. Она и так видела их нечасто, в основном по выходным, да и то не каждым. Жизнь без этих звонков и редких визитов была бы совсем пустой и бессмысленной.
Она думала о том, что можно предложить Оксане компромисс. Например, взять мальчишек на месяц, а не на полтора. Или попросить, чтобы они приезжали не все сразу, а по очереди. Сначала старшие на пару недель, потом младший. Так будет легче. Или попросить Оксану присылать продукты, чтобы не тратить всю пенсию на еду. Но тут же она вспомнила, как в прошлом году пыталась заговорить о деньгах. Оксана тогда отмахнулась, сказала, что у них сейчас туго с деньгами, кредит за машину, ипотека, кружки для детей. И что мама же понимает, какие сейчас времена. Она понимала. Времена были трудные для всех. Но от этого ее собственный кошелек не становился толще. И продукты в холодильнике не появлялись сами собой.
Она тяжело вздохнула и отхлебнула чай. В голове начала пульсировать знакомая боль в висках. Опять давление. Надо бы померить, но тонометр лежал в комнате на тумбочке, а идти туда не было сил. Она просто сидела и дышала медленно, пытаясь успокоить сердцебиение. В такие моменты она особенно остро чувствовала свой возраст. Не тот возраст, что в паспорте, а внутренний, физический. Когда тело начинает подавать сигналы, что оно не вечно. Что ресурс не бесконечен. Что каждая бессонная ночь и каждый нервный день оставляют свой след, который уже не стереть никакими таблетками.
Таблетки. Она вспомнила про таблетки и, сделав усилие, встала и пошла в комнату. На тумбочке у кровати стоял целый арсенал. Пузырьки, блистеры, коробочки. От давления, от сердца, от суставов, от головы. Утром она принимала одни таблетки, днем другие, вечером третьи. Она уже привыкла к этому распорядку, он стал частью жизни. Но иногда, глядя на всю эту батарею лекарств, она чувствовала легкую грусть. Когда-то она обходилась без всего этого. Когда-то она могла сутки не спать и чувствовать себя нормально. Когда-то она таскала тяжеленные сумки и не задыхалась на лестнице. Все это было когда-то. Теперь же ее тело требовало постоянной поддержки, как старый автомобиль, который без регулярного ремонта просто не заводится.
Она отмерила нужную таблетку, запила водой из стакана, который всегда стоял тут же, на тумбочке. Вода была комнатной температуры, чуть затхлая. Надо бы поменять, но она забывала это делать каждый день. Легла на кровать, не раздеваясь, просто чтобы дать таблетке подействовать. Потолок над ней был белый, с тонкой трещиной, которая шла от угла к центру. Она смотрела на эту трещину и думала, что трещины бывают не только на потолках. Они бывают в отношениях, в здоровье, в самой жизни. Маленькие, незаметные сначала. А потом они расширяются, углубляются, и однажды вся конструкция может рухнуть. Как та люстра, в которую попал мяч. Раз и посыпалось. И уже не собрать.
Она закрыла глаза и попыталась представить, как пройдет это лето, если она согласится. Мальчишки приедут, будут шуметь, бегать, что-то разбивать. Она будет уставать, нервничать, пить таблетки горстями. Денег будет не хватать, придется опять залезать в заначку. А если она откажет? Будет тишина. Много тишины. Она будет сидеть у окна, пить чай, смотреть на тополь. Ходить в магазин только для себя, покупать продукты на одного человека. Не надо будет стоять у плиты часами, не надо будет уговаривать никого есть кашу. Скучно? Да, наверное, будет скучно. Но эта скука была какой-то светлой, спокойной. Как тихий вечер после долгого шумного дня. Она имела право на эту скуку? Или бабушка не имеет права на скуку? Бабушка должна радоваться, когда приезжают внуки, должна отдавать им всю себя без остатка, и только попробуй заикнуться об усталости. Сразу получишь в ответ удивленный взгляд и вопрос: "Ты что, не рада нас видеть?" Рада, конечно, рада. Но радость эта какая-то надрывная, на грани возможностей. Как старый аккумулятор, который держит зарядку ровно до обеда, а потом отключается.
Она задремала. Сон был неглубокий, тревожный, с обрывками каких-то сюжетов. Ей снилось, что она идет по длинному коридору своей старой библиотеки, ищет какую-то книгу, но все стеллажи пусты. Она ходит между рядами, водит пальцами по пыльным полкам, но книг нет. Только тишина и запах старой бумаги. Потом вдруг появляется Оксана, маленькая, лет пяти, в своем любимом красном платье в горошек. Она дергает ее за подол и говорит: "Мам, пойдем домой, я есть хочу". И она берет ее на руки, такую легкую, почти невесомую, и идет к выходу. Но выход не приближается, коридор становится длиннее, дверь все дальше и дальше. И она идет, идет, прижимая к себе дочь, и чувствует, что силы кончаются. Но не может остановиться. Потому что надо идти. Потому что она мать. Потому что кто, если не она.
Проснулась она от телефонного звонка. В комнате было уже темно, только уличный фонарь светил в окно. Она с трудом поднялась, пошла в коридор, шаркая тапками по полу. В коридоре горел тусклый свет ночника, который она всегда оставляла на ночь. Сняла трубку.
— Мам, ну что? Ты подумала? — голос Оксаны был бодрый, требовательный.
— Оксан, ты знаешь, который час? — Галина Петровна покосилась на часы в коридоре, старые ходики с кукушкой, которые показывали половину десятого.
— Знаю, мам. Просто у меня завтра весь день расписан, я хотела сейчас решить. Игорь уже спрашивает, когда билеты брать. Ну так что? Ты возьмешь мальчишек?
— Оксан, я думала весь вечер, — она старалась говорить спокойно, хотя сердце опять начало частить. — Понимаешь, я не могу вот так сразу согласиться. У меня здоровье уже не то, ты же знаешь.
— Мам, ну какое здоровье? Ты еще огого! Вон, Валентина твоя на пять лет старше, а все по дачам да по магазинам бегает.
— Валентина не сидит с тремя мальчишками полтора месяца, — возразила она. — Оксан, давай подумаем о другом варианте. Может, они только часть времени у меня побудут? Или может, вы с Игорем поможете материально? Я не могу опять всю пенсию на продукты тратить, у меня лекарства эти...
— Мам, опять ты про деньги, — в голосе Оксаны появились нотки раздражения. — Ты же знаешь, у нас каждый рубль на счету. Мы на это море три года копили. У детей даже кроссовок нормальных нет, все из секонд-хенда. А ты про какие-то лекарства.
— Это не какие-то лекарства, Оксана. Это таблетки от давления, от сердца. Если я их не буду пить, меня скорая увезет. И кто тогда с мальчишками сидеть будет?
В трубке повисла пауза. Галина Петровна слышала, как Оксана дышит, как на заднем плане шумит телевизор и слышны голоса мальчишек. Кто-то кричал "мама, дай планшет", кто-то смеялся. Жизнь дочери была наполнена звуками, движением, шумом. А ее жизнь была тихой, как выключенный приемник, из которого доносится только легкое шипение. Эти две реальности не совпадали, не стыковались. И попытка их соединить обычно заканчивалась тем, что тишина проигрывала шуму.
— Ладно, мам, — наконец сказала Оксана. — Я поняла. Ты просто не хочешь. Скажи честно.
— Я не говорила, что не хочу. Я говорила, что мне трудно.
— Это одно и то же. Если бы ты хотела, ты бы согласилась, несмотря ни на что. Как другие бабушки.
Другие бабушки. Это сравнение резануло Галину Петровну по сердцу. Она всегда была не такой, как другие бабушки. Не такой активной, не такой самоотверженной, не такой всепрощающей. Другие бабушки, по рассказам Оксаны, и на море с внуками ездили, и в походы ходили, и спортом занимались. А она сидела в своей хрущевке, пила чай у окна и переживала лишний раз выйти из дома, потому что могла закружиться голова. Она была неправильной бабушкой. И от осознания этого ей становилось очень горько.
— Оксана, я люблю тебя. И мальчишек люблю. Но я устаю. Понимаешь? Я просто устаю. Мне шестьдесят восемь лет.
— Я знаю, сколько тебе лет, — сухо ответила Оксана. — Ладно, мам. Спасибо за честность. Я позвоню свекрови, может, она согласится взять их на месяц. А ты отдыхай.
В трубке опять повисла пауза. Галина Петровна слышала в голосе дочери расстройство. Это расстройство было почти осязаемым, как холодный сквозняк, который вдруг потянул по ногам. Она представила, как сейчас Оксана сидит на кухне, прижимая трубку к уху, и лицо у нее такое же, как в детстве, когда она дулась из-за некупленной игрушки. Губы поджаты, брови сдвинуты. И в груди у Галины Петровны зашевелилось знакомое чувство вины. Теплое, липкое, обволакивающее.
— Подожди, — сказала она внезапно. — Подожди, Оксан.
— Что?
— Я... я возьму их. Возьму. Всех троих. С середины июля до конца августа.
— Правда? — голос Оксаны сразу изменился, стал звонким, радостным. — Мамуль, ты серьезно? Ой, я так рада! Ты у меня самая лучшая! Игорь, слышишь, мама согласилась!
В трубке зашумели, задвигались. Галина Петровна слышала, как на заднем плане муж Оксаны что-то радостно сказал, как закричали мальчишки, услышав новость. Их голоса были далекими, но такими громкими, что она невольно отодвинула трубку от уха. Оксана что-то говорила, быстро, возбужденно, про билеты, про то, что она завезет продукты перед отъездом, про то, что мальчишки уже соскучились и все время спрашивают про бабушку. Галина Петровна слушала этот поток слов и молчала. Она чувствовала, как внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, медленно сжимается пружина. Эта пружина была знакомая, она появлялась каждый раз, когда она соглашалась на то, на что не хотела соглашаться. И потом эта пружина сжималась все сильнее и сильнее, пока не начинала давить на все внутренние органы, мешать дышать, вызывать головную боль и желание лечь и забыться. Но пока она была сжата не до конца. Пока еще терпимо. Пока.
— Мам, ты гений! Я тебя обожаю! — Оксана, кажется, готова была расцеловать трубку. — Все, я побежала, Игорю скажу, чтобы билеты брал на пятнадцатое. Они приедут утром, я их привезу, а сама сразу в аэропорт. Хорошо?
— Хорошо, — тихо ответила Галина Петровна.
— Мам, ты чего такая грустная? Ты же согласилась? Ты не жалеешь?
— Нет, доча. Не жалею. Я рада.
— Ну вот и отлично! Тогда до связи. Целую, мамуль. Пока.
— Пока.
Короткие гудки. Галина Петровна еще с минуту стояла с трубкой в руке, слушая это монотонное гудение. Потом медленно, очень медленно, положила трубку на рычаг. Телефон звякнул, как старый колокольчик. В коридоре снова стало тихо. Только кран на кухне продолжал свое бесконечное "кап-кап-кап". И холодильник загудел, включаясь.
Она пошла на кухню. Ноги были ватными, в голове шумело. Она села за стол, подперла голову рукой и несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. Перед ней на стене висел старый календарь за прошлый год, она забыла его снять. На календаре была картинка с букетом полевых цветов. Ромашки, васильки, колоски. И крупная надпись "Июнь". Она смотрела на этот букет и думала, что июнь уже скоро закончится, а потом наступит июль. И пятнадцатого числа у нее дома опять будет шумно, тесно и беспокойно. Опять начнется этот бесконечный марафон под названием "я бабушка". И финиш у этого марафона будет только в конце августа. Если он вообще будет.
Она вспомнила список продуктов, который составляла в прошлом году. Тогда она писала его на обрывке газеты, который теперь, наверное, валяется где-то в ящике стола. Она полезла в ящик, порылась среди старых чеков, инструкций к лекарствам, скидочных купонов из супермаркета, которые уже давно просрочились. Нашла этот обрывок. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но список еще можно было разобрать. Молоко, хлеб, масло, сыр, колбаса (Денис просил сервелат, дорогой, почти пятьсот рублей за палку), сосиски, пельмени, макароны, гречка, рис, сахар, соль, чай, конфеты (обязательно шоколадные, карамель они не едят), печенье, пряники, сок, лимонад, мороженое, фрукты (яблоки, бананы, черешня, если еще будет), картошка, лук, морковь, капуста, помидоры, огурцы, курица, фарш. Список был длинный, на две колонки. И под каждым пунктом мысленно стояла цена, которая сейчас, в этом году, стала еще выше. Она прикинула в уме примерную сумму и закрыла глаза. Сумма выходила такая, что легче было вообще не есть. Но не есть не получится. Мальчишки растут, им нужно мясо, фрукты, сладкое. И Оксана, конечно, оставит немного денег, но это "немного" обычно растворялось в первую же неделю, а дальше она опять будет тратить свою пенсию и залезать в заначку.
Она встала, подошла к серванту. Старый дубовый сервант, еще бабушкин, с резными дверцами и мутноватым стеклом. Внутри стояла посуда, которой она почти не пользовалась. Парадные тарелки с золотой каемкой, хрустальные фужеры, чайный сервиз на шесть персон, который ей подарили на свадьбу. Этот сервиз она берегла как зеницу ока, доставала только по большим праздникам. В прошлом году во время приезда внуков она даже не открывала сервант, переживала, что мальчишки заинтересуются и попросят посмотреть. А посмотрят, обязательно что-нибудь разобьют. На верхней полке серванта стояла ее любимая фарфоровая чашка. Тонкая, почти прозрачная, с синими цветами по ободку. Эту чашку ей привезла из командировки давняя подруга, которая работала на фарфоровом заводе. Чашка была невесомая, изящная, с изогнутой ручкой, за которую было приятно держаться. Галина Петровна любила пить из нее чай по воскресеньям, когда никуда не надо было спешить. Это был ее личный маленький праздник. Ее ритуал. В прошлом августе она не доставала эту чашку ни разу. Просто не могла рисковать. Если бы ее разбили, это было бы слишком больно. Как осколок в сердце, который уже не вытащить.
Сейчас она открыла дверцу серванта, достала чашку. Повертела ее в руках, любуясь тонкой работой. Провела пальцем по синим цветам. Ей вдруг стало очень грустно. Захотелось поставить эту чашку куда-нибудь в надежное место, где ее точно никто не найдет и не разобьет. Она оглядела кухню, подыскивая подходящий тайник. Шкафчик над плитой? Нет, там мальчишки могут искать сладкое. Полка с крупами? Тоже ненадежно. В прошлом году Паша полез в гречку, рассыпал ее по всему полу, а потом они с Денисом играли в "песочницу". Она тогда полчаса собирала гречку по всей кухне, а заодно и по коридору, куда ее растащили на ногах.
В конце концов она решила убрать чашку в свою спальню, в нижний ящик комода, где лежали старые письма и фотографии. Это место внуки вряд ли обнаружат, они туда вообще не заглядывали. Она отнесла чашку в спальню, бережно прижимая к груди. Открыла ящик, положила чашку между стопкой писем и альбомом с фотографиями. Закрыла ящик. Теперь она была в относительной безопасности. Но на душе от этого легче не стало. Наоборот. Сам факт, что ей пришлось прятать любимую вещь, чтобы ее не разбили, вызвал внутри глухое раздражение. На себя. На свою беспомощность. На то, что она не может защитить даже собственную чашку, не говоря уже о собственном покое. Это было неловко. Досадно. Горько.
Она вернулась на кухню и снова села за стол. Чайник уже остыл, но она не стала включать его снова. Просто сидела и смотрела в окно. На улице совсем стемнело. Фонарь во дворе горел желтым пятном, освещая пустую детскую площадку. Качели висели неподвижно, горка темнела мокрым пластиком. Тополь качал ветвями на ветру. Где-то вдалеке проехала машина, звук мотора растворился в ночной тишине. Она подумала, что через несколько недель на этой площадке опять будут бегать ее внуки. Кричать, смеяться, ссориться, мириться. Она будет сидеть на скамейке, смотреть на них и считать минуты до возвращения домой, где можно будет просто сесть и закрыть глаза. Это была жизнь. Ее жизнь. Жизнь, которая состояла из повторяющихся циклов ожидания и усталости, кратких моментов радости и долгих периодов восстановления. И она знала, что этот цикл не прервется никогда. Пока она жива, она будет бабушкой. А бабушка не может отказать. Бабушка должна любить, принимать, терпеть. И она будет терпеть. Потому что по-другому не умеет. Потому что так учили. Потому что так правильно. Наверное.
Она сидела так долго. Может быть, полчаса, может, час. Время тянулось медленно, как густой сироп. Потом она встала, налила в чайник воды, поставила на плиту. Зажгла газ. Синее пламя облизало дно чайника, вода начала нагреваться. Она достала из шкафчика чашку, на этот раз обычную, повседневную. С ободком, но еще целую. Насыпала заварки. Стала ждать, когда закипит вода. Смотрела на чайник. Чайник был старый, эмалированный, с облупившимся боком. Вода внутри начинала шуметь, этот шум постепенно нарастал. Сначала легкое шипение, потом гул, потом бульканье. Вот-вот закипит. Она смотрела на чайник и думала, что ее жизнь похожа на эту воду. Сначала тихая, спокойная. Потом появляется напряжение, нагрев. Потом закипание, бурление. И в конце свисток, резкий, пронзительный, возвещающий о том, что процесс завершен. Только в ее случае свисток не завершает процесс, а начинает новый. И так до бесконечности.
Чайник засвистел. Она выключила газ, сняла его с плиты. Залила кипяток в чашку. По кухне поплыл знакомый аромат чая. Она села за стол, обхватила чашку ладонями и стала смотреть в темное окно. На стекле отражалось ее лицо. Усталое, морщинистое, с синяками под глазами. Она смотрела на свое отражение и думала о том, что скоро, совсем скоро, это отражение изменится. В нем появятся еще три маленьких отражения, которые будут шуметь, смеяться и разбивать все, что попадется под руку. И она будет смотреть на них и улыбаться. Потому что бабушка должна улыбаться. Даже если внутри нее все сжалось в тугой комок. Даже если хочется спрятаться в шкаф и не выходить до самой осени. Она будет улыбаться, варить кашу, покупать сосиски и прятать любимые чашки в нижний ящик комода. Это ее долг. Ее судьба. Ее жизнь.
За стеной, у соседей, что-то загремело. Послышался детский голос, тонкий, капризный. Соседка, молодая женщина лет тридцати пяти, что-то говорила своей дочке, укладывая ее спать. Девочка хныкала, не хотела ложиться, просила еще одну сказку. Соседка уговаривала ее, обещала что-то, голос ее был усталым, но ласковым. Галина Петровна слушала эти звуки и вспоминала себя тридцать пять лет назад, когда она так же укладывала Оксану. Читала ей книжки на ночь, пела колыбельные, гладила по голове. Тогда она тоже уставала, но эта усталость была другая. Молодая, здоровая усталость, которая проходила после ночного сна. Теперь же усталость была глубокая, застарелая, как вода в колодце, которая не обновляется, а только темнеет с годами. Она не проходила ни после сна, ни после отдыха. Она просто была. Всегда. Как фон. Как тихое гудение холодильника.
Шум за стеной стих. Девочка, видимо, уснула. Соседка затихла. В квартире Галины Петровны снова воцарилась тишина. Она сидела, пила чай и слушала, как кран отсчитывает секунды ее жизни. Кап. Кап. Кап. Она думала о том, что надо бы все-таки вызвать мастера. Или попросить дядю Мишу. Или просто замотать кран тряпкой, как она делала иногда, когда капанье становилось невыносимым. Но сейчас это капанье ее даже успокаивало. Оно напоминало о том, что время идет. Что все проходит. Что и это лето когда-нибудь закончится. Мальчишки уедут, наступит осень. Она снова будет одна в своей тихой квартире. Будет пить чай, смотреть в окно, перебирать старые письма и фотографии. И ждать следующего лета. Потому что жизнь это ожидание. Ожидание звонка от дочери. Ожидание приезда внуков. Ожидание, когда они уедут. И снова ожидание звонка. Бесконечный круг, в котором нет правильных ответов. Есть только действия. Согласиться. Улыбнуться. Спрятать чашку. Сесть у окна.
Она допила чай, поставила чашку в раковину. Прошла в коридор, выключила ночник. В квартире стало совсем темно, только уличный фонарь бросал на пол длинные желтые полосы. Она постояла немного в темноте, привыкая к ней. Потом пошла в спальню, не зажигая свет. Легла на кровать, не раздеваясь. Укрылась старым пледом, который лежал в ногах. Закрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли картинки. Завтрашний день. Пятница. Надо сходить в магазин, купить хлеба и молока. Потом выходные. Потом неделя. Потом еще неделя. Потом июль. Пятнадцатое число. Звонок в дверь. Топот маленьких ног. Крики: "Бабушка, мы приехали!"
Она открыла глаза и уставилась в темный потолок. По потолку шла та самая трещина, которую она рассматривала днем. Сейчас, в темноте, ее не было видно. Но она знала, что она там есть. Трещина никуда не делась, она просто скрылась в темноте, как и многие другие вещи, которые не видны, но существуют. Усталость, досада, раздражение. Все это прячется под покровом обычной жизни, чтобы однажды, в самый неожиданный момент, вылезти наружу. Но пока этого не случилось. Пока можно лежать в темноте и слушать, как кран на кухне отбивает свой бесконечный ритм. Кап. Кап. Кап. Кап.
Она перевернулась на бок, поджала ноги к груди. Вспомнила, как в детстве спала точно так же, свернувшись калачиком. Тогда это давало чувство защищенности. Сейчас она тоже искала эту защищенность, но тело уже не было таким гибким, а чувства такими простыми. Она лежала и думала о том, что завтра позвонит Валентине и расскажет, что согласилась. Валентина, наверное, будет ругаться. Скажет, что она опять позволила сесть себе на шею. Что она тряпка, а не женщина. А она будет слушать и кивать, а внутри будет знать, что поступила правильно. Или неправильно. Кто теперь разберет. Главное, что Оксана довольна. Что мальчишки будут рады. Что лето пройдет по запланированному сценарию, как проходило уже много лет подряд.
Сон подкрался незаметно. Сначала мысли стали путаться, перескакивать с одного на другое. Потом картинки перед глазами стали размытыми. Потом наступила темнота. Она спала без сновидений, крепко, как спят люди, принявшие трудное решение. И даже капанье крана не мешало ей, оно стало частью ночи, частью тишины, частью ее самой.
Утро началось с серого света за окном. Дождь опять моросил, барабанил по подоконнику. Галина Петровна проснулась, полежала несколько минут, собираясь с мыслями. Вспомнила вчерашний разговор с Оксаной. Вспомнила свое согласие. Внутри опять что-то сжалось, но она усилием воли подавила это чувство. Надо жить дальше. Надо готовиться. До пятнадцатого июля оставалось три недели. Три недели тишины. Три недели на то, чтобы набраться сил перед новым забегом.
Она встала, накинула халат, прошлепала на кухню. Включила свет, поставила чайник. Достала из холодильника остатки вчерашней гречки. Есть не хотелось, но надо было. Организм требовал топлива, пусть и самого простого. Она съела несколько ложек прямо из кастрюли, стоя у плиты. Гречка была холодная, безвкусная. Она запила ее водой из-под крана. Кран продолжал капать. Кап. Кап. Кап. Она посмотрела на него и вдруг приняла решение. Хватит. Хватит терпеть это бесконечное капанье. Она пойдет к дяде Мише и попросит его починить кран. Прямо сегодня. Это будет ее первый шаг. Маленькая победа над хаосом, который медленно, но верно наступал на ее жизнь.
Она умылась, оделась попроще, в старые брюки и кофту. Причесалась перед зеркалом. Из зеркала на нее смотрела та же усталая женщина, что и вчера. Но сегодня в ее глазах было что-то еще. Какая-то решимость, что ли. Или смирение, принявшее форму решимости. Она не могла точно определить. Просто знала, что надо что-то делать. Не сидеть сложа руки, ожидая нашествия, а потихоньку готовиться. Наводить порядки. Прятать хрупкое. Чинить сломанное. Запасаться продуктами. И копить силы. Копить это самое ценное, чего у нее оставалось с каждым годом все меньше.
Она вышла в коридор, надела старые туфли. Взяла сумку, проверила, на месте ли кошелек. Кошелек был на месте. В нем лежала тысяча рублей, последние деньги до пенсии. Пенсия будет только через пять дней. Надо как-то дотянуть. Она подумала, что опять придется занимать у Валентины, как в прошлом году. Валентина не откажет, она никогда не отказывала. Но чувство неловкости от этого не становилось меньше. Каждый раз, беря в долг, она чувствовала себя неуютно. Хотя никто ее не упрекал, она сама себе придумывала это чувство. Как и многие другие чувства, которые осложняли ей жизнь.
Она вышла на лестничную клетку. Там было темно, лампочка опять перегорела. Она вздохнула и начала спускаться по ступенькам, держась за перила. Ступеньки были старые, выщербленные, с металлическими накладками на краях. Она спускалась медленно, считая ступеньки. Этот путь она проделывала тысячи раз. Каждая ступенька была знакома, каждая выбоина известна. И все равно каждый спуск давался ей с трудом. К концу лестницы начиналась одышка, приходилось останавливаться и переводить дыхание. Вот и сейчас она дошла до первого этажа и замерла на несколько секунд, прислонившись к стене. Стена была холодная, чуть влажная. От нее пахло старой штукатуркой и кошками.
Она вышла из подъезда. Моросил мелкий дождик, небо было затянуто серыми облаками. Во дворе было пусто. Только старый пес дворника дремал под козырьком у мусорных баков. Она постояла, вдыхая влажный воздух. Пахло тополем, мокрой землей и чем-то еще, неуловимым, что всегда бывает после дождя. Этот запах напомнил ей молодость. Когда-то она любила гулять под таким дождем, без зонта, просто так, потому что нравилось чувствовать капли на лице. Сейчас же она переживала, что может простыть, боялась поскользнуться, переживала, что разболится спина. Возраст забрал у нее эти маленькие радости, оставив взамен осторожность и постоянное беспокойство о здоровье.
Она дошла до соседнего подъезда, набрала на домофоне номер квартиры дяди Миши. Через несколько секунд домофон затрещал, и мужской голос спросил: "Кто там?"
— Михалыч, это я, Галина из пятой квартиры. Открой, дело есть.
Домофон пиликнул, пропуская ее. Она вошла в подъезд и снова начала подниматься по лестнице. Этот подъезд был точной копией ее собственного, только стены выкрашены в другой цвет. Здесь они были голубые, а у нее зеленые. Дядя Миша жил на третьем этаже. Она поднялась, уже окончательно запыхавшись, и позвонила в дверь. Дверь открылась почти сразу. Дядя Миша, сухонький мужичок лет семидесяти, в старом тренировочном костюме и тапках на босу ногу, приветливо улыбнулся.
— Галина Петровна! Заходите. Что случилось?
— Да ничего особенного, Михалыч. Просто кран у меня на кухне течет уже месяц. Я думала, может, вы посмотрите? А то сантехника вызывать дорого, да и неизвестно, какой попадется.
— Отчего ж не посмотреть, посмотрю, — дядя Миша закивал. — У меня как раз прокладки есть. Вы идите домой, я сейчас инструмент возьму и приду.
— Спасибо, Михалыч. Я в долгу не останусь.
— Да бросьте вы, о чем речь. Соседи же.
Она повернулась и пошла обратно. Снова лестница, снова ступеньки. Но теперь на душе было чуть легче. Одна проблема решалась. Кран перестанет капать. В доме станет тише. Это была маленькая, но все же победа над хаосом. Она вернулась в свою квартиру, открыла дверь, вошла. В прихожей ее встретила тишина. Та самая тишина, которую она так ценила. Через три недели тишина уйдет, спрячется где-то в углах, затаится до осени. Но пока она была здесь, полновластной хозяйкой этой маленькой хрущевки.
Галина Петровна прошла на кухню и стала ждать дядю Мишу. Она смотрела на капающий кран и думала, что скоро этот звук исчезнет. Будет только тишина. И она останется с этой тишиной один на один. Без привычного ритма, который отсчитывал ее дни. Она вдруг поймала себя на мысли, что будет скучать по этому капанью. Оно стало частью ее жизни, частью ее одиночества. Но скучать по звуку ломающегося крана это, наверное, уже слишком. Это уже признак того, что одиночество затянулось. Что нужны люди, звуки, жизнь. И она придет, эта жизнь. Придет в виде трех вихрастых мальчишек, которые перевернут все вверх дном. И она, Галина Петровна, будет и рада, и измучена одновременно. Как всегда.
В дверь позвонили. Она пошла открывать. Это был дядя Миша с ящиком для инструментов. Он прошел на кухню, деловито осмотрел кран, что-то покрутил, повертел.
— Прокладка совсем износилась, — констатировал он. — Сейчас заменим.
Она стояла в дверях кухни и смотрела, как он работает. Ловкие, умелые руки, привыкшие к физическому труду. Он что-то откручивал, снимал, заменял. Потом закрутил обратно, включил воду. Кран перестал капать. Тишина стала абсолютной. Даже холодильник затих.
— Ну вот, готово, — сказал дядя Миша, вытирая руки тряпкой. — Пользуйтесь на здоровье.
— Спасибо, Михалыч. Сколько я вам должна?
— Нисколько. Соседская помощь бесценна.
Она попыталась всучить ему хотя бы триста рублей, но он наотрез отказался. Собрал инструменты и ушел. Она закрыла за ним дверь и вернулась на кухню. Там было тихо. Очень тихо. Только дождь барабанил по стеклу. Она подошла к раковине, провела рукой по крану. Сухо. Никаких капель. Она стояла и смотрела на этот кран, такой обычный, металлический, с облупившимся никелем на вентиле. И вдруг почувствовала, как к глазам подступает что-то горячее. Не слезы, нет. Просто усталость стала какой-то осязаемой, подступила к самому горлу. Она сглотнула этот комок и села за стол.
Перед ней лежал вчерашний список продуктов. Она смотрела на него и думала, что кран починили, а жизнь нет. Жизнь осталась такой же, какой и была. Сложной, утомительной, полной компромиссов и невысказанных обид. Но в ней были и моменты тишины, и чашка чая у окна, и фарфоровая чашка с синими цветами, спрятанная в ящике комода. И пока есть эти моменты, можно жить. Можно справляться. Можно ждать очередного лета и очередного отъезда внуков. И верить, что когда-нибудь все наладится. Что дочь поймет. Что внуки вырастут. Что сил хватит. А если не хватит, значит, так тому и быть. Значит, она сделала все, что могла. И этого достаточно.
Она взяла ручку, старую шариковую ручку с обгрызенным колпачком, придвинула к себе чистый лист бумаги, вырванный из тетрадки в клетку. И начала писать. Сверху вывела крупными буквами: "КУПИТЬ". Ниже, помельче, столбиком начала перечислять. Молоко. Творог. Сметана. Масло сливочное. Хлеб белый. Хлеб черный. Батон нарезной. Сахар. Соль. Крупа гречневая. Рис. Макароны. Картошка. Лук. Морковь. Свекла. Капуста. Огурцы свежие. Помидоры. Яблоки. Бананы. Черешня. Курица. Фарш. Сосиски молочные. Сервелат. Сыр российский. Конфеты шоколадные. Печенье. Пряники. Сок яблочный. Лимонад.
Она дописывала последнее слово, когда в коридоре зазвонил телефон. Резкий, требовательный звонок разрезал тишину, ставшую особенно глубокой после того, как замолчал кран. Галина Петровна замерла, не донеся ручку до бумаги. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Она знала, кто звонит. Знала, о чем будут спрашивать. Знала, что она ответит. Она посмотрела на список, на чайник, на окно, за которым моросил бесконечный дождь. Потом встала и медленно, очень медленно, пошла в коридор. Телефон звонил не переставая. Она подошла к тумбочке, на которой он стоял. Протянула руку к трубке. Ее пальцы замерли в нескольких сантиметрах от черного пластика. Она смотрела на телефон и слушала, как он звонит. Громко, настойчиво, требуя ответа. Она не брала трубку. Просто стояла и смотрела. А телефон все звонил и звонил, заполняя собой всю квартиру, всю тишину, всю ее жизнь. Звонил, не умолкая, настойчивый и неизбежный, как само время, которое не остановить и не повернуть вспять.