Сон воспринимается реальностью. Понимаешь, что спал, когда просыпаешься. Не раньше. Этот момент, как трап между кораблем и пирсом: хочется обернуться назад, но нет возможности вернуться обратно.
Надо сойти на берег, трап уберут, отдают швартовы . И вот, ты уже на пирсе, с легкой грустью провожаешь корабль, который исчезает в утреннем тумане очередных серых будней. Теряются детали, за тем очертания, и в этот момент важно не забыть откуда ты приплыл.
Егор знал, откуда он прибыл, но не ведал, на какой берег сошел.
Он услышал голоса. Они о чем-то беседовали, и с каждым мгновением пробуждающегося сознания, слова становились узнаваемыми, складывались в фразы. Фразы обретали смысл.
-В творчестве группы “Машина времени” я выделяю три песни, которые для этой группы стали роковыми. - говорил первый голос.
- Дайте-ка угадаю, - предложил второй голос, - Однажды мир прогнётся под нас.
-Это третья песня из трех. Финал-апофеоз. Да, особенно в свете того, что скажу. Начну с песни “Кого ты хотел удивить.”
-Она первая?
-Да, именно так. Вторая - это песня "Скворец". О ней - позже. Вернемся к первой. Для Маргулиса она была слишком жесткой, Макаревич срывал голос. Попробовали все, но получилось у Кутикова. Согласитесь, другим голосом невозможно ее спеть. И вот, "машинисты", как бы на момент исполнения песни - не они в настоящем, а некто иной, кто их руками и языком сделал предсказание о таких людях, как они, решивших, что они - личности, вне Системы. Это чувство рождено было в условиях их окружения.
- И, что это за окружение?
-Во-первых, это Москва. Во-вторых - это советская аристократия. Московская школа номер 19. Оттуда все началось. Юный Андрюша Макаревич создает группу с английским названием и пишет песни на английском. Год 1968-ой, на минуточку.
-Если я не ошибаюсь, все участники группы из поколения бумеров.
-Для них коллективизм, коммунистическая идеология где-то на фоне. Запад уже не враг. Мир за Железным занавесом - ориентир на мировую культуру, и мировая культура не воспринимается, как составляющая политики. Мы это поймём спустя десятилетия, потеряв Советский Союз. Они же этого не поняли вообще. Потому что для них понять это было
слишком больно.
-Для детей советской аристократии Железный занавес имел проходы, в отличии от остальных рядовых граждан.
-Да, Вы правы, они дети эпохи Хрущева, Брежнева. Мораль коллективизма на тот момент потеряла свою силу, стала формальной. Это не трудовые фронты первых пятилеток.
-И кто же по вашему делал через них предсказание? Бог? Дьявол?
-Я скажу, что метафизически - Дьявол светский, Мефистофель Гете или Воланд Булгакова. "Машинисты" своей песней высмеивали неформальные движения в Союзе. Вешали на них ярлык позеров. Миллениалы поймут.
-Да. И тут к слову, вспомнить финальные сцены фильма "Стиляги": “ Я был там. Там никаких стиляг нет.”
-Да.
-Тогда естественный вопрос: для чего было, по Вашему, такое предсказание?
-Парадокс в том, что "машинистам" верили, как раз те, кого они высмеивали, но не показывали пальцем. Предсказание в общем, для нас, для тех, кто не был в высших кругах, кто потом окажется в дне сегодняшнем.
Егор открыл глаза. Белое пространство медленно превращалось в потолок, ограниченный стенами. Он перестал слушать голоса и вникать в смысл их беседы.
Какая-то бессмысленная болтовня. Поначалу, все понятно, а за тем, почему-то в прошлом…
Голоса вскоре резко смолкли, и их тут же сменила легкая музыка. Потом какие-то фразы стали доноситься, да под балалайку, да под гармонь, душевно, широко.
-Щи да каша - пища наша! Отведай гречи, человече! Да по купечески! - трубил мужской бодрый хриплый бас, подражая старорусским рыночным зазывалам.
За ним продолжал другой, тоном повыше и звонко:
-Какой гусар не пьёт узвар! Совпищепром - государственная торговая марка, предлагает фруктово-ягодные компоты в удобной эко таре. Легендарный узвар из советской столовки теперь в пирамидках! Удобно в дороге, в работе и на тусовке! - и тут же бодрый проигрыш: - Даже кашалот любит наш компот!
Закончился рекламный ролик восклицанием самого кашалота мягким басом: - Компотику бы!
-Что общего у гусар и кашалотов? Компот! - Егор усмехнулся и отправился бродить взглядом по потолку.
По центру - решетка вентиляции, от нее, по сторонам симметрично располагаются четыре светящихся белых квадрата встроенных светильников. Егор узнал потолок: он в Кремлевской поликлинике, она же и больница, угол Воздвиженки и Романова переулка. Здесь он недавно, с полгода где-то, проходил ежегодную медицинскую комиссию.
И вот, он снова здесь.
А, почему он здесь? Комиссию-то прошел! Категория "А-первая" подтверждена!
-Тридцать пятый июнь. Решили: отметим после кортежа... Может, все-таки отметили? - заговорил сам с собой Егор, - Тогда это залет, если попал в больницу! Стоп!
Он резко сел в кровати и зашевелил губами, как бы распробывая что у него во рту.
-Коты в рот не хаживали, значит пьянки не было!
Егор бегло огляделся. В палате было довольно светло. Кроме потолочных светильников, свет видимо шел из окна, где-то справа. Егор повернул голову в сторону, где предполагал окно. Все так и есть, вот оно, большое, за бежевыми шторами и белыми прозрачными занавесками.
Без подоконника, до самого пола.
-Ремонт чтоли был? Вроде как историческое... - пробормотал под нос Егор.
Про архитектурную ценность здания Егор узнал как-то от младшего брата. Федор не пошел по его стопам, выучился на архитектора. Он и просветил старшего, что Кремлевская поликлиника располагается в здании, построенном после гражданской войны в стиле конструктивизма.
А вот стекло самого окна было полупрозрачным, видимо его закатали в какую-то пленку. Через него видно лишь размытые силуэты домов напротив, да огромные облака в небе. Одно прямо нависло над крышей дома. Еще что-то мелкое сновало быстро туда-сюда. На птиц не похоже.
Взгляд Егора скользнул по окну и остановился на пустом месте, где должен был висеть радиатор водяного обогрева. Радиатора и следа не было. Не было труб подвода и отвода, стояка, уходившего в потолок.
-Таки ремонт.
Рядом с кроватью - удобная спец тумбочка, на колесиках, под медицинскую многофункциональную кровать. На тумбочке - пульт управления кроватью и кнопки вызова дежурного санитара. Вроде все знакомо, да подтачивает червь сомнения: не так.
Не так - тумбочка. Она словно литая, не из ДСП. Да вот, и кровать: функционал понятен, форма тоже, а вот материал… Не пластик и не дерево, если это накладные панели, чтобы спрятать механизм, то нет стыков.
Стоп! Палата интенсивной терапии. Ради комиссии сюда не положат.
Взгляд продолжил путешествие.
За спец тумбочкой до самого окна - целый метр свободного пространства. В палате, где он находился на комиссии пол года назад, там стояла еще одна кровать и тумбочка, попроще.
Егор вернулся взглядом к окну. На матовом стекле он различал очертания домов напротив по Воздвиженке, хотя силуэты были расплывчаты: музей архитектуры имени Щусева и музей книги. На фасаде барельефы философов, учёных писателей. Лиц на барельефах не различить, темные пятна.
Картина знакома, обстановка с нюансами.
А, вот то, что было в небе при внимательном рассмотрении, даже через пленку, на облака походило слишком мало. Теперь Егор это понял.
Большие, веретенообразные объекты, которые он принял поначалу за облака, медленно и величаво парили над силуэтами зданий, другие, размером значительно меньше, сновали вокруг в броуновском движении. Создавалась некое подобие морских глубин, где вокруг китов кружились стайки мелкой рыбёшки, а ты словно лежишь на дне, и наблюдаешь это великолепие сквозь проем в коралловом рифе.
Эх, разыгралась фантазия у Егора. Он вдруг вспомнил сказку из детства, когда на стене возникали лубочные картинки под незатейливую народную музыку и отцовский низкий с хрипотцой голос. Егор поймал себя на мысли, что давно не видел отца. Надо бы навестить старика. Интересно, его телефон с проектором сохранился?
Напрягать отца не хочется, но если он будет не против - снова послушать сказку в его исполнении.
Окно не отпускало внимание Егора замысловатым калейдоскопом нечетких образов.
-На дирижабли похоже, видимо какие-то рекламные, а вокруг птицы... Это же Москва! - нашел он себе объяснение. - Не птицы, а дроны! Их разрешили?
Сознание озарила вспышка света. Яркое солнце точкой виднеется в окуляре зависшего дрона. Егор видел свое отражение и с ним пришло чувство падения...
Потом, взрыв.
И если он сейчас жив, значит, уцелел, но при таком взрыве вряд ли его не задело. Однако, Егор не чувствовал в теле дискомфорта.
- Здравствуйте. В эфире Эхо Москвы и Юлия Латынина. Сегодня у нас такие темы. Сапоги с царской ноги...
Егор вскочил на кровати.
-Какая еще Латынина? - вырвалось у него. - Иноагент же!
Вот это прозвучавшее неожиданно "Здравствуйте!" пришло от стены напротив, где висел большой круглый динамик с ручкой регулировки громкости. Весьма раритетный аппарат. Почему из этого аппарата, который в далеком прошлом голосом Левитана собирал всю страну, сейчас вещала Латынина?
В голове началась настоящая карусель. Кто мог в "Кремлевке" включить Эхо Москвы? Маяк, Вести, Комсомольская Правда, но не Эхо Москвы!
Тем более, через аппарат приема проводного радио! Егор помнил, что видел розетки проводного радио в госпитале, но они давно не работали. Такому аппарату сто лет в обед, но его почему-то повесили на стену и вещают запрещенную радиостанцию!
- Итак начнем с нашей первой темы. - продолжал голос Юлии Латыниной, - Уже стало традицией российского самозванного царя ежегодно дарить со своего плеча или в данном случае, ноги, подарок лучшему солдату, то есть, простите за неточность, научному сотруднику. Россия ныне абсолютно мирное государство, в котором армии нет...
Егор спрыгнул с кровати, как-то слишком легко, и еле удержался на ногах, чтобы не упасть. Выпрямившись, растерянно огляделся по сторонам.
- Какой еще царь? Какая Латынина?! - вырвалось у него снова. - Почему нет армии?
За спиной послышалось клацанье механизма дверной ручки. Кто-то вошёл в палату. Егор обернулся и увидел на входе высокого, статного мужчину в очках, с бакенбардами и в белом халате поверх синего мундира. Встретившись взглядом с Егором, мужчина по-доброму улыбнулся и произнес:
-С Пробуждением, Егор Алексеевич!
-И... Вам, здрасьте... - ответил растерянно Егор.