Перед вами — пятая глава романа «Кровь на золоте». Это суровая и реалистичная история о выживании наемников в эпоху Тридцатилетней войны. Читать книгу с самого начала, чтобы не пропустить завязку сюжета, можно здесь.
Лес глушил бурю, но не спасал от сырого холода. Вековые саксонские дубы и сосны гудели под напором ледяного ветра, словно снасти тонущего корабля. Снег, валивший сплошной серой стеной, забивался под воротники колетов, таял на шеях и ледяными струйками стекал по спинам. Отряд шёл уже пять часов, ведя вьючных лошадей под уздцы по колено в грязном месиве ручья. Кони скользили, проваливались в скрытые под снегом буреломы и тяжело, натужно хрипели. Люди устали настолько, что перестали материться. Каждый шаг в глубоком сугробе давался с трудом, ноги в промокших сапогах давно превратились в бесчувственные деревянные колоды.
Йозеф «Хорёк», шедший впереди, внезапно провалился по пояс в заросшую кустарником яму, но тут же выбрался и обернулся, махнув рукой Касперу.
— Пришли, капитан… — его голос едва пробился сквозь завывание метели. — Углежоги тут стояли. Строение целое.
Прибежище представляло собой приземистую, наполовину вросшую в землю хижину. Острый скат крыши, крытый подгнившим дёрном и корой, почти сливался с пологим склоном холма. Наёмники, не дожидаясь команды, начали заводить испуганных коней внутрь тесного, пахнущего старой гарью помещения. Пространства едва хватило: в один угол сгрудились десять лошадей, переступая копытами и обдавая стены густым паром, в другом, у низкого каменного очага, повалились на земляной пол люди.
Сержант Ганс сразу занялся безопасностью. Под его присмотром Бруно «Кувалда» наглухо закрыл дверной проём дощатым щитом, подперев его изнутри тяжёлым брёвном. В стене осталась лишь узкая отдушина для выхода дыма.
— Огонь разводить малым сушняком, — хрипло командовал Ганс, растирая онемевшие щёки грязными ладонями. — Лекарь, следи за трубой. Дым наружу идти не должен. Метель его, конечно, прижмёт к земле, но если хоть одна искра взлетит над настилом — нас вычислят по первому же светлому пятну.
Вскоре в очаге робко затеплилось пламя. Ландскнехты начали сдирать с себя промокшую обувь. Сапоги и суконные портянки развешивали на вбитых в брёвнышки колышках прямо над огнём. По хижине пополз тяжёлый, удушливый запах немытых тел, парного сукна и конского пота. Генрих «Лекарь» уже возился у костра, пристроив на камни большой закопчённый медный котёл, снятый с вьюка. В кипящую воду полетели куски жирной солонины и три горсти колотого сухого гороха — добыча, отобранная у дезертиров в Шёнвальде.
Каспер Ульфельдт сидел чуть в отдалении, спиной к конским крупам, положив обнажённый палаш на колени. Нагар на стволах трофейных пистолетов от сырости мог схватиться ржавчиной за один час, поэтому он медленно, методично протирал замочные полки куском промасленной ветоши. Всполохи пламени ложились на его бледное лицо, углубляя тени под глазами. Под завывание ветра, рвавшего дёрн на крыше, Каспер провалился в воспоминания.
Он вспомнил Гейдельберг. Семь лет назад всё было иначе. Просторные аудитории университета, скрип гусиных перьев по дорогой бумаге, лекции профессора математики, который с помощью циркуля и линейки чертил на доске безупречные профили бастионов. Каспер тогда, как старший сын аристократа из Ютландии, верил, что мир устроен гармонично и справедливо. Латынь казалась языком великой цивилизации, а дворянский патент его отца — надёжной защитой от любых невзгод.
Всё рухнуло в одну ночь, задолго до того, как Кристиан IV ввязался в большую германскую войну. Кровавая распря при копенгагенском дворе и набеги давних врагов сожгли его прошлую жизнь до основания. Родовое поместье полыхнуло, как сухая солома, уничтоженное наёмниками политических соперников его отца. Каспер до сих пор помнил едкий запах горящего овса из родительских амбаров и крики своей младшей сестры Христины. Её волокли по двору, а её шёлковое платье было изодрано в клочья. Отец пытался защитить её, подняв старую дедовскую шпагу, но чужие всадники просто затоптали его конями в придорожную грязь. Каспер, спрятанный слугами в подполе под грудой пустых бочек, слышал всё: и хрипы отца, и то, как сестра молилась, пока её голос окончательно не сорвался. Бог не пришёл ни на её молитвы, ни на пролитую кровь. Когда на рассвете Каспер выбрался наружу, дома больше не было — осталось лишь пепелище, на котором лежали изуродованные тела его близких. В тот день юный Каспер Ульфельдт понял, что в этом мире нет никакой справедливости, кроме превосходства в порохе, железной дисциплине и холодной стали.
— Густой суп выходит, капитан, — голос Лекаря выдернул Каспера из темноты прошлого.
Солдат протянул ему деревянную миску, из которой поднимался жирный пар. Горох разварился в густую кашу, солонина отдала всю соль. Наёмники жадно, обжигаясь, хлебали варево прямо из мисок. Еда возвращала силы, а вместе с силами возвращался голос. Жуткое, давящее напряжение после поголовной резни крестьян в Шёнвальде требовало выхода. Солдатам нужно было заговорить свой страх.
Сержант Ганс обглодал свиную кость, швырнул её под ноги лошадям и вытер усы тыльной стороной ладони.
— Хороший навар, — глухо произнёс он, глядя на огонь. — Давно мы так не жрали. С самого Луттера.
При упоминании Луттера сидевшие у костра наёмники притихли. Огромный Бруно «Кувалда», бережно натирающий конским жиром лезвие своего цвайхендера, тяжело вздохнул.
— Под Луттером у нас хотя бы пушки стояли на позициях, — подал голос один из мушкетеров, сидевший у очага. — Наша рота тогда заняла левый фланг, у ручья. Помню, как земля дрожала, когда имперские полки Тилли пошли на нас маршем. Стена пик, шестнадцать шеренг в глубину, железо к железу. Шли молча, только барабаны гремели.
— Шли-то они ходко, верно, — Лекарь цинично ухмыльнулся своим единственным глазом. — Я тогда как раз успел сделать третий залп. Мушкет от перегрева из рук выскакивал, ствол аж посинел от гари. Гляжу — а наши датские рейтары на фланге уже побежали, поджав хвосты, не выдержав первого напора. Кирасы Лиги влетели в наш рукав сбоку и начали колоть нас сверху, как свиней в загоне. Моему напарнику башку кавалерийским палашом начисто срезало — только шляпа в грязь отлетела.
— Король Кристиан первый на своей породистой кляче в тыл упылил, когда понял, что дело дрянь, — Бруно «Кувалда» сжал кулаки так, что затрещали суставы. — Ему-то что, он в Копенгагене отсидится. А нас оставил подыхать в этой саксонской грязи. Из всей нашей роты только мы здесь у костра и остались. Восемнадцать оборванцев. То есть, уже семнадцать. Клаус-то в овраге остался.
— И куда нас всё это привело? — мушкетёр сплюнул в костёр, сырая древесина зашипела. — Воюем за веру, за истинное Евангелие, а сегодня утром баб немецких в Шёнвальде резали, как мародёры последние. Если бы моя мать узнала, что я девок безоружных ножом по горлу…
В хижине снова поползла тяжёлая, опасная тишина. Наёмники начали переглядываться. Воспоминания о Луттере и осознание того, кем они стали после Шёнвальда, давили на парней. Ещё немного — и в отряде мог вспыхнуть бунт отчаяния.
Лекарь, заметив это, внезапно хрипло расхохотался, нарушив молчание.
— Да ладно тебе скулить! Нашёл о чём горевать. А насчёт девок… Ганс, ты помнишь ту толстую маркитантку из датского обоза, что под Луттером осталась? Как её… Грета? Которая за один грош солдатам кислое пиво наливала?
Ганс ухмыльнулся, шрам на его лице искривился:
— Помню. У неё ещё трёх передних зубов не хватало, а задница была шире, чем задний настил нашей пороховой телеги.
— Во-во! — подмигнул Лекарь единственным глазом притихшим ландскнехтам. — Так вот, когда кирасиры Тилли наш обоз прижали, Грета не растерялась. Она схватила сломанную пику и так огрела имперского лейтенанта по железному шлему, что тот с коня бревном свалился. Грета на него сверху уселась — он под её весом чуть дух не испустил, бедолага. Так что наши бабы на этой войне похлеще пикинеров будут! Была бы тут сейчас Грета — она бы нам быстро дисциплину вправила.
Наёмники дружно, облегчённо загоготали. Черный, грубый армейский юмор подействовал как лекарство — жуткое напряжение после резни Шёнвальда начало медленно отпускать солдатские головы. Парни стали передавать по кругу деревянную баклагу с трофейным питьем. Ландскнехты оставались псами войны: они могли час назад совершить страшное преступление, а сейчас искренне ржать у огня, потому что такова была цена сохранения рассудка.
Каспер Ульфельдт молча слушал их смех. Он понимал, что Лекарь своей шуткой только что спас отряд от внутренней грызни. Капитан поднялся, убрал палаш в ножны и приказал всем спать до рассвета. Ночью в лесу ловить было нечего.
На следующее утро буря полностью утихла. Лес стоял притихший, заваленный тяжёлыми сугробами под чистым зимним небом. Мороз за ночь превратил мокрый снег в твёрдый наст, способный выдержать вес человека.
Каспер и Хорёк вышли из хижины на рассвете, оставив Ганса следить за лагерем. Им нужно было разведать местность и понять, куда именно их занесло после ночного бегства. Они двигались осторожно, обходя открытые поляны, пока не поднялись на вершину высокого лесистого холма. Хорёк аккуратно раздвинул густые ветви ельника, освобождая обзор.
Прямо перед ними, в полутора милях к югу, открывалась долина, не тронутая войной. На невысоком скалистом уступе, окружённом замёрзшими прудами, стояла каменная усадьба. Это был укреплённый господский дом крепостного типа: четыре угловые башни с острыми крышами, высокая въездная арка и глухие, толстые стены. Над воротами лениво колыхался флаг с гербом какого-то местного саксонского рода. На стенах были видны редкие фигуры часовых из местного ополчения, вооружённых старыми алебардами и фитильными ружьями.
Каспер долго смотрел на усадьбу, сузив глаза. Это не был разорённый хутор. Это было настоящее каменное гнездо, где было всё, что нужно отряду для долгого выживания: прочные стены, глубокие погреба и защита от наступающих зимних холодов.
— Крепкое место, капитан, — тихо прошептал Хорёк, зябко кутаясь в сукно. — На рожон лезть опасно, там гарнизон на стенах. Какие будут варианты?
Каспер медленно опустил ветку ели, скрывая обзор.
— Штурмовать в лоб мы их не будем, Йозеф, — тихо ответил Каспер Ульфельдт. — У нас нет сил для осады. Нам нужно понять, как эта усадьба дышит. Откуда они возят припасы, кто ездит по дорогам и где их слабое место. Возвращаемся в хижину. Мы обоснуемся здесь в лесу и начнём слежку. Эта усадьба станет нашей.