Галина узнала о романе мужа и сестры случайно, из-за забытого планшета на кухонном столе. Она не устроила скандал. Она сделала кое-что другое.
Галина нашла переписку в четверг, между стиркой и варкой борща.
Планшет лежал на кухонном столе экраном вверх. Артём забыл его утром, уходя на работу. Обычно он не оставлял технику без присмотра, а тут, видимо, торопился. Галина хотела просто сдвинуть планшет, чтобы протереть стол, и задела экран пальцем.
Сообщение высветилось целиком. От Кати. От её младшей сестры.
«Скучаю. Вчера не могла уснуть. Когда?»
Галина поставила планшет обратно. Медленно, аккуратно, точно на то же место. Потом взяла тряпку и начала протирать стол вокруг него, обходя планшет кругами, как обходят лужу на дороге.
Руки не дрожали. Вот что её удивило. Она ожидала, что задрожат, но пальцы были сухие и спокойные, и тряпка двигалась ровно, и борщ на плите булькал, как обычно.
Им было по тридцать восемь. С Артёмом они прожили одиннадцать лет. Познакомились на дне рождения общего знакомого, в тесной кухне на Таганке, где все курили и никто не открывал окно. Артём тогда протянул ей зажигалку, хотя она не курила. Она взяла, щёлкнула, посмотрела на огонь и вернула обратно.
- Я не курю.
- А я не для сигареты предлагал, - он улыбнулся. - Просто повод заговорить.
Галина вспоминала этот момент часто. Не потому что он был красивый. Потому что честный. Артём тогда не притворялся, не играл. Просто сказал, как есть.
Катя была младше на семь лет. Рыжеватая, мелкая, с острыми ключицами, которые торчали из-под любой одежды. Мать всегда говорила: «Катюша у нас хрупкая, ты уж приглядывай за ней.» Галина приглядывала. Водила к врачам, когда мать не могла. Покупала учебники, потом помогала с первой арендой.
А Катя смотрела на неё снизу вверх карими глазами и говорила:
- Ты самая лучшая. Ты знаешь это?
Галина знала другое: Катя никогда не говорила «спасибо» без «но». «Спасибо, но могла бы и побольше.» «Спасибо, но тебе же нетрудно.» «Спасибо, но ты и так много зарабатываешь.»
После того четверга Галина прожила три дня так, будто ничего не случилось. Это оказалось несложно. Она и раньше умела жить в двух слоях: в одном варила, стирала, разговаривала по телефону с матерью, а в другом думала о том, что на самом деле происходит.
Артём вернулся в тот вечер как обычно. Снял ботинки, поставил к стене, прошёл на кухню.
- Пахнет борщом.
- Ага.
- Вкусно.
- Ага.
Он посмотрел на неё. Она разливала суп по тарелкам и не поднимала глаз. Он сел, взял ложку, начал есть. Тишина стояла густая, как пар над кастрюлей.
- Ты нормально? - спросил он.
- Устала немного.
- Ложись пораньше.
- Может быть.
И всё. Разговор закончился, и он ушёл к телевизору, и она вымыла посуду, и вечер сложился как обычно, и ночью он лёг на свою половину кровати и через пять минут захрапел.
Галина лежала с открытыми глазами и считала полоски света на потолке от фонаря за окном. Четыре полоски. Каждый вечер четыре. Она их знала наизусть, как знала наизусть его храп, и скрип дивана, когда он переворачивался, и то, как холодильник гудит раз в сорок минут.
Всё было знакомое. И при этом всё было другое.
В пятницу она позвонила Кате. Не для того, чтобы что-то выяснить. Просто хотела услышать голос.
- Привет, Галь! Как ты?
- Нормально. Борщ варила.
- Опять борщ? Ты его каждую неделю варишь.
- Артём любит.
Пауза. Маленькая, почти незаметная. Но Галина её услышала. Вот в этой паузе было всё. Катя знала, что Артём любит борщ. Знала не как сестра, которая видит его на семейных обедах. Знала иначе.
- Ладно, мне бежать, - сказала Катя. - На работе завал.
- Беги.
Галина убрала телефон и постояла у окна. Двор был пустой, только кошка сидела на капоте серой машины и вылизывала лапу. Неторопливо. Со знанием дела. Как будто ничего важнее этой лапы не существовало.
Завидовала ли Галина кошке? Может быть. Немного.
В субботу утром Артём уехал «к Вадиму на дачу, помочь с забором». Галина стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает шнурки на кроссовках. Правый всегда первым, потом левый. Одиннадцать лет. Правый, потом левый.
- Вернусь к вечеру.
- Хорошо.
Он поцеловал её в щёку. Быстро, мимолётно, губы едва коснулись кожи. Раньше он целовал по-другому. Раньше задерживался.
Когда дверь закрылась, Галина постояла ещё минуту, прислушиваясь к шагам на лестнице. Потом достала телефон и набрала не Катю, не Артёма, а Зинаиду Павловну. Свою свекровь.
- Зинаида Павловна, здравствуйте.
- Галочка! Что-то случилось?
- Нет, всё хорошо. Хотела пригласить вас в следующую субботу на ужин. Артём будет, и Катю позову.
- Семейный ужин? Это замечательно! А повод какой?
Галина подумала секунду.
- Без повода. Просто давно не собирались.
- Приду, конечно. А что готовить будешь?
- Сюрприз.
Она повесила трубку и пошла в ванную. Включила воду, посмотрела на себя в зеркало. Лицо как лицо. Брови тёмные, почти сросшиеся на переносице. Тонкие губы. Родинка на левой скуле. Ничего особенного. Ничего такого, ради чего уходят или остаются.
Вода текла, и пар поднимался, и зеркало медленно затуманивалось, и лицо исчезало по частям: сначала лоб, потом глаза, потом всё остальное.
Галина выключила воду.
В понедельник она взяла отгул на работе. Бухгалтерия подождёт. Галина работала в строительной фирме, вела учёт материалов, и коллеги привыкли, что она никогда не болеет и никогда не опаздывает. Отгул удивил начальника.
- Ты точно в порядке?
- Мне нужно решить один домашний вопрос.
- Ладно, до среды жду.
Она поехала к нотариусу. Квартира была оформлена на неё. Мать подарила четыре года назад, незадолго до того как слегла с инсультом. Артём об этом знал, но не придавал значения. «Какая разница, на кого оформлено, мы же вместе живём.»
Нотариус, женщина лет пятидесяти пяти с короткой стрижкой и очками на цепочке, посмотрела документы и кивнула.
- Всё в порядке. Квартира ваша. Совместно нажитым не является, дарственная оформлена до брака.
- Я не до брака получила. Во время.
- Дарение, Галина Сергеевна. Дарение не делится при разводе. Не волнуйтесь.
Галина не волновалась. Она уточняла.
Потом заехала в банк. Счёт у неё был свой, отдельный от Артёма. Она открыла его три года назад, после того как мать сказала одну фразу, которую Галина запомнила: «Всегда имей свои деньги, дочка. Не его, не общие. Свои.»
На счету было достаточно. Не много, но достаточно.
Во вторник она позвонила Кате и пригласила на субботний ужин.
- Семейный? С чего вдруг?
- Просто хочу всех собрать. Зинаида Павловна будет. Артём. Ты.
- А мне зачем?
- Ты моя сестра.
Опять пауза. Дольше, чем в прошлый раз. Галина почти физически ощущала, как Катя на том конце провода решает: опасно или нет? Знает или не знает?
- Ладно, приду. Что принести?
- Ничего. Я сама.
Вечером, когда Артём пришёл с работы, она сказала ему про ужин. Он стоял в коридоре, ещё в куртке, и расстёгивал молнию.
- В субботу ужин. Мама твоя придёт, и Катя.
- Катя? - он запнулся на полсекунды. Молния застряла. - Зачем Катя?
- Она моя сестра, Артём. Почему бы и нет?
Он дёрнул молнию, она поддалась.
- Ну хорошо. Что готовишь?
- Увидишь.
Он прошёл в комнату, и Галина услышала, как он включил телевизор. Звук футбольной трансляции. Крики комментатора. Всё нормально. Вечер как вечер.
Но она заметила: он не снял ботинки сразу. Стоял в коридоре лишние тридцать секунд. Думал.
Среда и четверг прошли в подготовке. Не к ужину. К разговору.
Галина купила новую скатерть. Белую, льняную, с едва заметной полоской по краю. Разложила на столе, разгладила руками. Стол был большой, шесть человек могли сесть свободно. Их будет четверо.
Она перебирала в голове варианты. Можно закричать, швырнуть планшет на стол и потребовать объяснений. Можно заплакать, уехать к подруге, не отвечать на звонки. Можно сделать вид, что ничего не знает, и жить дальше, и надеяться, что пройдёт.
Но она выбрала другое.
В среду вечером достала старую коробку из-под обуви. Мать хранила в ней фотографии. Галина перебрала их, нашла нужную: она и Катя, лет двадцать назад. Галина восемнадцать, Катя одиннадцать. Стоят во дворе, Катя держится за её руку. Обе щурятся от солнца.
Галина долго смотрела на эту фотографию. Потом убрала в карман фартука.
В пятницу она готовила. Не борщ. Курицу в духовке, с картошкой и розмарином. Салат из свёклы с грецким орехом. Пирог с вишней, мамин рецепт, тот самый, который Катя любила в детстве.
Артём пришёл с работы и остановился на пороге кухни.
- Ты что, ресторан открываешь?
- Завтра гости.
- Я помню.
Он помолчал, потом добавил:
- Может, не надо? Можно просто пиццу заказать.
- Надо.
Она не обернулась. Продолжала месить тесто. Руки по локоть в муке, и запах вишни от начинки, которая остывала в миске на подоконнике.
Артём ушёл в комнату. Она слышала, как он набирает кому-то сообщение. Быстро, как будто торопится. Потом телефон лёг на тумбочку.
Тесто поддавалось хорошо. Мягкое, податливое, тёплое. Галина раскатывала его и думала о том, что завтра этот стол будет полным, и все будут сидеть рядом, и никто не будет знать, чем закончится вечер. Даже она сама не знала до конца.
Суббота. Полдень. Галина накрыла стол: белая скатерть, четыре тарелки, четыре вилки, четыре ножа. Хрустальные стаканы, мамины, из серванта. Она доставала их только на Новый год.
Артём побрился, надел чистую рубашку. Синюю, ту самую, которую Галина подарила ему на прошлый день рождения. Она не стала говорить, что заметила.
Зинаида Павловна пришла первой. Ровно в четыре, минута в минуту. Она всегда была пунктуальной. Невысокая, плотная, с седыми волосами, уложенными в аккуратный пучок. Принесла банку огурцов.
- Свои, с дачи. Последняя банка.
- Спасибо, Зинаида Павловна.
- Давай уже «мама», сколько можно.
Галина улыбнулась. За одиннадцать лет она так и не перешла на «мама». Что-то мешало. Может быть, то, что своя мать лежала в больнице и звать другую женщину этим словом казалось неправильным.
Зинаида Павловна прошла на кухню, оценила стол и покачала головой.
- Красиво. Праздник прямо.
- Почти.
Катя опоздала на двадцать минут. Позвонила из подъезда: «Лифт не работает, иду пешком.» Галина открыла дверь и ждала, слушая шаги на лестнице. Каблуки стучали неровно, как будто Катя запыхалась или нервничала.
Она появилась на площадке в красном платье. Тонкая, рыжеватая, с ключицами, которые торчали над вырезом. Губы накрашены ярче обычного.
- Привет! Извини, что опоздала.
- Проходи.
Катя вошла, мазнула взглядом по коридору. Искала Артёма. Он стоял в дверях кухни и держал полотенце.
- Привет, Кать.
- Привет.
Голоса ровные, нейтральные. Но Галина видела то, что не видела Зинаида Павловна: как Катя чуть повернула голову, как Артём сжал полотенце в руке, как между ними проскочило что-то невидимое и быстрое, как разряд.
Галина закрыла дверь.
Сели за стол. Зинаида Павловна напротив Артёма, Катя рядом с ним. Галина во главе стола, лицом ко всем.
Она расставила тарелки. Курица, румяная, с хрустящей корочкой. Картошка, пропитанная соком. Салат. Хлеб нарезан тонко, как всегда. Пирог ждал на подоконнике.
- Красота! - сказала Зинаида Павловна. - Артёмка, тебе повезло с женой.
Артём кивнул. Не поднимая глаз.
- Повезло, мам.
Катя молчала. Галина положила ей на тарелку лучший кусок. Грудку, без кожи, как она любила.
- Ешь, Кать.
- Спасибо.
Ели молча. Зинаида Павловна рассказывала про дачу, про соседа, который повалил забор трактором, про кабачки, которые в этом году уродились крупнее обычного. Артём кивал. Катя ковыряла салат вилкой.
Галина наблюдала. Не за едой. За руками. Артём держал вилку левой рукой, хотя был правшой. Правую руку прятал под столом. Катя сидела прямо, почти не двигаясь, как человек, который боится занять лишнее место.
Когда Зинаида Павловна замолчала, чтобы налить себе чаю, Галина встала.
- Подождите. Я хотела кое-что сказать.
Все трое посмотрели на неё. Артём поднял глаза. Катя отложила вилку. Зинаида Павловна застыла с чайником в руке.
- Я собрала вас не просто так.
Тишина. Часы на стене тикали. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда.
Галина открыла шкафчик над раковиной. Достала конверт. Белый, обычный, почтовый. Положила на стол перед Артёмом.
- Что это? - спросил он.
- Открой.
Он взял конверт, повертел в руках. Посмотрел на Галину, потом на Катю. Катя побледнела. Её ключицы стали ещё заметнее, как будто кожа натянулась.
Артём раскрыл конверт. Внутри был один лист. Он развернул его и стал читать.
Зинаида Павловна поставила чайник.
- Артём, что там?
Он не ответил. Дочитал до конца, положил лист на стол и откинулся на спинку стула. Лицо у него стало серым, как штукатурка на стенах подъезда.
- Это заявление на развод, - сказала Галина. Спокойно. Как будто объявляла, что пирог готов.
Зинаида Павловна открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.
- Как развод? Какой развод? Галочка, что происходит?
- Спросите у Артёма. Или у Кати.
Катя встала. Стул скрипнул по полу, резко, как мелом по доске.
- Галя, подожди...
- Сядь.
Голос был тихий. Но Катя села.
Галина не кричала. Она говорила ровно, без пауз, без дрожи. Как зачитывала акт сверки на работе. Цифры, факты, даты.
- Переписка идёт с марта. Восемь месяцев. Встречаетесь по вторникам и субботам. По вторникам Артём якобы задерживается на работе, по субботам ездит «к Вадиму на дачу». Вадим, к слову, в мае уехал к сыну в Калугу и до сих пор там.
Артём не перебивал. Он сидел и смотрел на стол, на белую скатерть, на нож рядом с тарелкой.
- Квартира оформлена на меня. Дарственная от матери, не делится. Я консультировалась с юристом.
Зинаида Павловна повернулась к сыну. Лицо у неё пошло красными пятнами.
- Артём. Это правда?
Он молчал.
- Артём!
- Мам, я...
- Ты что наделал? - голос Зинаиды Павловны стал низким, утробным, таким, каким она, наверное, никогда при Галине не говорила. - Ты что наделал, идиот?
Катя дёрнулась, как от удара.
- Зинаида Павловна, это не то, что вы думаете...
- А что я думаю? Что мой сын спит с сестрой своей жены? Это именно то, что я думаю?
Катя закрыла лицо руками. Плечи у неё ходили мелко, как у воробья на ветке. Но Галина не чувствовала жалости. Она ждала этого момента неделю. И он был не таким, как она представляла. Не было ни торжества, ни облегчения. Было пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель.
Артём заговорил минут через пять. Тихо, глядя в стол.
- Я не хотел, чтобы так.
- Как именно? - спросила Галина.
- Так. При всех. При маме.
- А как ты хотел? Чтобы я нашла переписку, поплакала в ванной и сделала вид, что не видела?
Он поднял глаза. Впервые за весь вечер посмотрел ей в лицо.
- Я думал, ты не знаешь.
- Я знаю с прошлого четверга. Ты оставил планшет на кухне.
Он закрыл глаза. Потёр переносицу большим и указательным пальцем. Жест, который она знала: так он делал, когда проигрывал в шахматы. Внутренний подсчёт убытков.
- Галь, я облажался.
- Это не облажался, Артём. Облажался: это когда забыл купить хлеб. Ты восемь месяцев врал мне и спал с моей сестрой.
Катя подняла голову. Тушь размазалась, и под глазами были чёрные полумесяцы.
- Галя, я не хотела...
- Не хотела чего? Не хотела, чтобы я узнала? Или не хотела начинать?
Катя молчала.
- Потому что если не хотела начинать, ты бы не начала. Тебе тридцать один год, Катя. Не семнадцать.
Зинаида Павловна сидела прямо, сцепив руки на столе. Костяшки побелели. Она не смотрела ни на сына, ни на Катю. Она смотрела на Галину.
- Галочка. Ты уверена в разводе?
- Да.
- Не погорячилась?
- Неделю думала. Не погорячилась.
Зинаида Павловна кивнула. Потом повернулась к сыну.
- Артём. Ты заберёшь свои вещи и уйдёшь сегодня. У Кати, видимо, есть где жить.
Артём дёрнулся.
- Мам, ты серьёзно?
- Я очень серьёзно. Ты сделал выбор. Живи с ним.
- Но я не говорил, что ухожу!
- Тебе и не нужно говорить. Галина уже сказала всё за тебя.
Галина слушала этот диалог и чувствовала, как что-то тёплое поднимается от живота к горлу. Не слёзы. Что-то другое. Может быть, благодарность. Может быть, удивление. Она не ожидала, что Зинаида Павловна встанет на её сторону.
Свекровь поднялась, обошла стол и встала рядом с Галиной. Положила руку ей на плечо. Ладонь была тяжёлая и горячая.
- Ты правильно сделала. Слышишь? Правильно.
Галина накрыла её руку своей. Они стояли так несколько секунд, пока Артём собирал взгляд с пола и Катя комкала салфетку, и часы тикали, и курица на столе остывала.
Артём ушёл через полтора часа. Собрал спортивную сумку: две пары джинсов, рубашки, бритву, зарядку. Планшет забрал первым делом.
Катя ушла раньше. Не попрощалась. Просто встала, надела туфли и вышла. Каблуки простучали по лестнице, быстро, неровно, с перебоями. Лифт так и не работал.
Зинаида Павловна осталась. Помогла убрать со стола. Они мыли посуду вдвоём, молча, и горячая вода текла, и пар поднимался к потолку, и Галина чувствовала запах лимонного моющего средства и огурцов из открытой банки.
- Знаешь, - сказала Зинаида Павловна, протирая тарелку полотенцем, - я ведь тоже когда-то нашла переписку. Не на планшете, конечно. На бумаге. Письмо в кармане пиджака.
- Отец Артёма?
- Да. Двадцать три года назад.
- И что вы сделали?
- Простила.
Зинаида Павловна поставила тарелку в сушку.
- И жалею об этом каждый день.
Галина повернулась к ней. Свекровь стояла у раковины, маленькая, плотная, с мокрыми руками, и смотрела в окно. За окном темнело. Фонарь во дворе загорелся, и четыре полоски света легли на потолок.
- Ты не повторяй моих ошибок, Галочка. Ты молодая. У тебя всё впереди.
- Мне тридцать восемь.
- Вот я и говорю: молодая.
Первая неделя после ужина прошла в странной тишине. Квартира стала просторнее. Не физически, нет, стены остались на месте, мебель та же. Но воздуха стало больше.
Галина переставила стакан Артёма в дальний шкаф. Не выбросила. Просто убрала туда, куда не дотягивалась рука.
Артём звонил дважды. Первый раз в понедельник.
- Галь, давай поговорим.
- О чём?
- Обо всём. О нас.
- Нас нет, Артём. Документы подаю в среду.
- Ты не можешь так.
- Могу.
Второй раз он позвонил в четверг. Голос другой, ниже, с хрипотцой. Она поняла: он пил.
- Катя меня выгнала.
- Это не моя проблема.
- Галь, мне некуда идти.
- Звони маме.
Она положила трубку и села на кухне. Стол стоял чистый, без скатерти. Она сняла её в воскресенье и убрала в комод. Белая скатерть, льняная, с полоской по краю. Запах от неё был ещё праздничный, как от свежей выпечки.
Галина положила руки на стол. Дерево было прохладным. Гладким. Без крошек, без следов. Пустой стол в пустой квартире.
И почему-то ей стало легче.
Катя позвонила через две недели. Галина стояла в магазине, выбирала яблоки. Зелёные, кислые, для шарлотки.
- Галь, нам надо поговорить.
- Говори.
- Не по телефону. Можно встретиться?
- Зачем?
- Я хочу объяснить.
Галина взяла яблоко, повертела в руке. Осмотрела: без вмятин, без пятен, гладкое.
- Объяснить что? Что ты восемь месяцев спала с моим мужем и каждую неделю звонила мне как ни в чём не бывало? Это ты хочешь объяснить?
- Это не так просто.
- Нет, Кать. Это очень просто. Ты знала, что он женат. Ты знала, на ком. И ты всё равно это сделала.
Тишина в трубке. Где-то за Катей играла музыка, тихая, неразборчивая.
- Он сам пришёл, - сказала Катя наконец. - Я не звала.
- А ты и не отказала.
- Мне было одиноко, Галь. Ты не понимаешь.
- Я одиннадцать лет жила с человеком, который мне врал. Мне не рассказывай про одиночество.
Галина положила яблоко в пакет. Потом второе. Потом третье.
- Мы не будем встречаться, Катя. Не сейчас.
- Когда-нибудь?
- Не знаю.
Она повесила трубку, расплатилась и вышла на улицу. Ноябрь. Ветер тащил по тротуару жёлтый лист, кружил его, прижимал к бордюру, отпускал и снова кружил. Галина смотрела на этот лист и думала, что с сестрой всё сложнее, чем с мужем. Мужа можно вычеркнуть. С сестрой вы связаны кровью, детством, общими родителями, матерью, которая лежит в больнице и не знает ни о чём.
В декабре Галина подала документы. Артём не сопротивлялся. Пришёл, подписал, ушёл. В коридоре суда они стояли рядом минуту, ожидая, пока секретарь проверит бумаги.
- Ты похудела, - сказал он.
- Возможно.
- Тебе идёт.
Она не ответила. Смотрела на стену, на объявление о приёмных часах, на царапину на краске, длинную, неровную, как будто кто-то провёл ключом.
- Я жалею, Галь.
- Я тоже. Но о разном.
Он ушёл первым. Она подождала, пока его шаги затихнут в конце коридора, потом вышла на крыльцо. Декабрьский воздух ударил в лицо, колкий, как хвоя. Она вдохнула глубоко и застегнула куртку до подбородка.
На ступеньках суда стояла женщина примерно её возраста, в тёмно-бордовом пальто, и курила. Они встретились глазами. Женщина слегка улыбнулась, как улыбаются незнакомцам, которые только что прошли через то же самое.
Галина улыбнулась в ответ.
Новый год она встретила одна. Зинаида Павловна звала к себе, но Галина отказалась.
- Мне нужно побыть одной. Правда нужно.
- Ты уверена?
- Да. Приеду второго. С пирогом.
Она купила маленькую ёлку. Настоящую, сосновую, от мужика у метро, который продавал их прямо из кузова «газели». Ёлка пахла смолой и холодом. Галина поставила её в угол комнаты, повесила три шарика, которые нашла в коробке на антресолях, и включила гирлянду.
В одиннадцать вечера сварила пельмени. Обычные, магазинные, из синей пачки. Достала мамины хрустальные стаканы, те самые, с субботнего ужина. Налила себе шампанского.
Телевизор не включала. Сидела на кухне, ела пельмени и слушала, как за стеной соседи поют караоке. Фальшиво, громко, с хохотом. Где-то на улице бахнула петарда. Потом ещё одна.
Без пяти двенадцать зазвонил телефон. Мать. Из больницы.
- Галочка, с наступающим.
- С наступающим, мам.
- Ты одна?
- Да.
- А Артём?
- Мы развелись, мам.
Пауза. Длинная, с тихим дыханием на том конце.
- Давно?
- Недавно.
- Из-за чего?
- Потом расскажу. Когда приеду.
- Ладно. Галь?
- Да?
- Ты справишься. Ты всегда справлялась.
Куранты ударили. Галина слушала их через телефон, прижатый к уху, и через стену, где соседи включили трансляцию. Два звука, с разницей в полсекунды, наложились друг на друга и создали странное эхо, как будто Новый год наступал дважды.
Она выпила шампанское. Поставила стакан на стол. Один стакан. Одна тарелка. Одна вилка.
И ёлка в углу пахла смолой, и гирлянда мигала красным и жёлтым, и это было тихое, простое, честное начало.
В январе Галина разбирала шкаф и нашла фотографию. Ту самую, из коробки. Она и Катя, двадцать лет назад. Щурятся от солнца. Катя держится за её руку.
Галина повертела фотографию в пальцах. Потом положила на подоконник, прислонив к стеклу. Не убрала. Не выбросила. Просто поставила там, где будет видно.
За окном шёл снег. Мелкий, ленивый, неторопливый. Кошка на капоте серой машины спала, свернувшись клубком, и снежинки ложились ей на спину.
Галина постояла у окна. Потом пошла варить борщ.
Не потому что Артём любил. А потому что она сама хотела.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: