К утру непогода улеглась, но день обещал быть хмурым. Третьяк, поднявшийся чуть свет, отправился было на двор умываться, однако воротился дюже скоро.
- Ступай сюда, на крыльцо! – хмуро бросил он Малуше. – Глянь, чего покажу-то.
Травница с замиранием сердца выскочила из избы и зажала рот рукой от ужаса. На дощатом полу крыльца лежал мертвый ворон – черный, аки смоль, с полуоткрытым клювом, на котором словно бы закостенел предсмертный хриплый крик.
- Худая примета, - глухо проговорил Третьяк и пнул неподвижную птицу ногой.
- Не тронь! – воскликнула Малуша. – Негоже это! Закопать его надобно.
- Чтоб ему провалиться! – скривился Третьяк. – Мало нам бед, так сызнова эта нечисть смерть пророчит!
- А ежели то знак запоздалый к бабушкиной кончине? – всхлипнула Малуша.
- Баба Светана седмицу назад ужо померла! Иное тут…
Третьяк принес из амбара заступ и вопросил:
- Где ж я, по-твоему, закопать его должен? На дворе не стану!
- За околицу снеси. В поле, за воротами селения…
- И пошто они давеча тут разлетались?! Надобно же было на наше крыльцо угодить! Тьфу, погань проклятая…
Чертыхаясь, Третьяк скинул ворона на землю заступом и с силой наступил на него ногой. Из клюва птицы выступила темно-вишневая кровь.
- Нет! – вскричала Малуша. – Пошто ты эдак с ним?!
- А дабы отомстить за то, что подох на моем крыльце!
- Кощунствовать – грех!
- Ступай на стол собирай! – наказал Третьяк. – Ворочусь – трапезничать сяду. Работы нынче довольно!
И, поддев ворона заступом, он понес его прочь со двора. Малуша кинулась в дом, стараясь подавить в себе приступ дурноты.
Едва поспела она развести огонь в печи, как явился Третьяк. Ходил ли он за околицу, так и осталось загадкой, но вопрошать травница ничего не стала. Поставив перед мужем плошку с кашей, она невольно припомнила пророчество бабки Светаны о судьбе Третьяка.
«Воды опасайся… она тебя погубит…»
По спине Малуши пробежал холодок. Нешто теперича и на реку соваться ему опасно? Ох, беда…
- Чего замерла-то? – буркнул Третьяк. – Сама садишься али как?
Травница опустилась на лавку напротив мужа, но кусок не лез ей в горло: худая примета не давала покоя.
«Уж не Ведагора ли это рук дело? – проносилось в голове Малуши. – Осерчал он, поди, на Третьяка после моих слов…»
- В лес мне надобно… в конце седмицы пойду…
- Пошто надобно?
- Травы запасать. У меня и без того нынче все думы из головы – вон… о бабушке токмо и сокрушаюсь… ежели не поспею вовремя травы целебные собрать, зимою пропадем…
Некоторое время Третьяк пристально глядел на жену, жуя хлеб.
- Ну, коли в конце седмицы – ступай. Нынче с сеном бы управиться. Так и быть уж, в поле я тебя гнать не стану. Вижу, что сама ты не своя. Худая работница из тебя покамест! Оставайся дома с Еремеем, хозяйствуй. Но в полдень желаю, дабы ты мне принесла какую-никакую снедь.
- С сыном мне прийти?
- А пошто бы и нет? В лес ты его таскаешь в заплечном коробе – притащишь и в поле. Чай, не надорвешься. Иные бабы и вовсе трудятся с утра до ночи, а малы́е при них в полевых зыбках спят. Был бы кто другой твоим мужем… ох, взвыла бы ты белугой! При мне живешь – не тужишь, ан не люб я тебе! Верно сказывают: сколько волка ни корми – все в лес глядит.
- Я от дела не лытаю! – проговорила Малуша. – И в поле пойду, ежели накажешь. Просто бабушку едва схоронили… вот и горько мне… из рук всякая работа валится…
Слезы полились из ее глаз, и Третьяк шумно выдохнул:
- Будет ужо! Сказано – не надобна ты мне таковая в поле. К полудню явишься, снедь притащишь. Состряпай побольше, дабы и братьям хватило. С ними трапезу разделю.
Пробудился Еремей, и Малуша кинулась к сыну. Третьяк, глянув на малого, поспешил покинуть избу.
В полдень, как и было условлено, травница посадила сына в заплечный короб и, взяв корзинку со снедью, отправилась в поле – мужа потчевать. Проходя мимо двора Гладилы, она приметила Загляду со Златой, сидящих на лавочке. Возле них суетились на травке мальцы. Невестки подхватились, и, сколь могли резво, притопали к воротам. Злата, будучи на сносях, ковыляла с трудом, а Загляда, под стать ей, притворно морщилась, хотя округлившегося живота у нее покамест было и не видать.
- Малуша! – завосклицали они. – Погоди! Куда это ты собралась-то?
- В поле иду, несу Третьяку полуденную трапезу. Вот, и сынок со мною.
Невестки, засунув любопытные носы в берестяной короб, засюсюкали с Еремеем, а потом принялись вздыхать:
- Как здравие-то твое? Не обессудь, что на погост мы не пошли, когда бабу Светану хоронили. Сама ведаешь: негоже бабам в тягости на мертвых-то глядеть, не то худо будет!
- Я ведаю, ведаю… каковы тут обиды! – отвечала Малуша. – Тебе, Загляда, еще долгонько тяжелой хаживать… береги дитя-то!
- Угу, - закивала та. – А вот ежели на сороковины станешь пироги стряпать, особливо луквенники али рыбники, то передай нам по куску через Балуя с Вешняком. За упокой души бабы Светаны отведаем…
- Само собою.
Загляда приняла на себя мученический вид.
- Вот, ты в поле собралась, а мы нынче дальше ворот и не хаживаем!
- Пошто эдак?
- А как же? Тут и вздохнуть некогда! Покуда мужики в поле, Грунька по хозяйству хлопочет… а мы с мальцами! В тягости ведь я третий раз! Ох, трудно мне с малыми… благо, Грунька с нами живет, кое-как справляемся. Поутру-то она у нас стряпает, а после к Вешняку со Златой подсобить является.
- Вовсе бедную девку вы загоняете! – покачала головой Малуша. – Эдак на два дома не разорвешься!
- Ничего, дело молодое! – отмахнулась Загляда. – Грех ей жаловаться: живет с нами – горя не ведает. Балуй всех кормит, рыбу удит, дичь из лесу таскает. Ей токмо стряпай! Сейчас третье дите у меня народится – на ней старшие будут. А как иначе? Сродникам надобно подмогой быть. Злата, вона, на сносях…
- Ты отвар-то, Злата, для коего я тебе травы приносила, всякий вечер пьешь?
- Угу, - закатила глаза та, оглаживая выпирающий живот.
- По всему гляжу я, что не более седмицы тебе тяжелой хаживать осталось. Повитуха чего сказывает?
- Да чего… сказывает: прихватит – посылай, мол, за мной… вот и маюсь… уж скорее бы…
- Ничего, даст Бог, все ладно будет! – успокоила ее Малуша. – Ну, пойду я…
- А ну, погоди! – схватила ее за рукав Загляда.
Еремей захныкал в берестяном коробе, и травница тревожно покачала головой:
- Третьяк осерчает, ежели замешкаюсь! Трапезничать ему пора…
- Обождет! Чай, не малец – потерпит. Ну-ка, сказывай: взаправду ли нынче вы мертвого ворона на крыльце сыскали?
- А вам откудова ведомо? – переменилась в лице Малуша.
Загляда фыркнула:
- Дык видали бабы, как Третьяк шел с заступом и нес мертвую птицу. Кажись, у пруда где-то закопал. Как же эдак вышло-то?
- Поутру на крыльце сыскали, - пожала плечами травница.
Невестки зацокали языками промеж собой:
- Ох, худо это! Худо!
- Да ведь баба Светана токмо померла! Уж не вторую ли смерть ворон пророчит?
- Чур тебя!
- А пошто нет-то? Сказывала старуха Томила, жена Поспелова: сыскал как-то ее муж мертвого ворона у себя на дворе, а после сынок-то их единственный и помер!
- Спаси Господь… - перекрестилась Малуша. – Не пужайте меня, Христа ради! Ох…
Еремей взялся хныкать в коробе.
- Нешто худое еще чего приключится? – зажала рот рукой Злата.
- Чему быть – того не миновать! – изрекла с мудрым видом Загляда.
Малуша, чуя, как на глаза наворачиваются слезы, поспешила распрощаться с невестками:
- Недосуг мне более, пойду я! Полдень уж миновал…
Загляда не унималась:
- Довольно снеди-то несешь? Нашим-то мужикам перепадет чего? Али Груньку в поле послать?
- Не надобно Груньку. Я кашу несу с курятиной, яйца печеные, целый хлеб да молока крынку. Корзина полна!
- Вот и славно, - закивали невестки. – А курятина-то откудова?
- К поминальной трапезе несколько курей Третьяк зарезал. Вот, осталось кой-чего…
- Добро, добро! Пущай тогда вместе потрапезничают!
Малуша поспешила прочь, а за спиной у нее Загляда со Златой продолжали причитать над утренней находкой Третьяка.
- Кабы сам не помер! – услыхала напоследок травница и, сколь могла, ускорила шаг.
Косовица была в самом разгаре. Когда Малуша добралась в поле к Третьяку, половина народа уже отдыхала, потрапезничав; иные же еще сидели большим кругом, разложив на траве нехитрую снедь.
- Явилась, жена! – заметил Третьяк.
Утерев пот со лба – благо еще, что день был не дюже знойный – он шагнул к ней и подсобил снять заплечный короб.
- Чего, сын, – зычно вопросил он, вытаскивая Еремея, - стосковался по отцу?
- Тя-тя…
- Тятя, батя! – нарочито громко толковал с ним Третьяк. – Молви еще чего: се-но… мо-ло-ко… ко-за! Молока мне принес?
- Да! – выкрикнул златовласый малыш и кинулся к крынке.
- Погоди, сынок! – сказала Малуша. – Сейчас мы покрывальце постелим… вот эдак… на него можно и хлеб положить…
Еремей притащил из корзины хлеб и водрузил на самую середину покрывала.
- Так, сынок! Ну, а теперь сажай отца трапезничать!
Малуша поставила горшок с кашей перед Третьяком и подозвала Вешняка с Балуем. Тех долго кликать не пришлось: завидев издали Малушу, они давно уж глотали слюну.
Народ, не занятый беседой, с любопытством наблюдал за семейством Третьяка. Сидел поодаль и Стемир, поглядывая на них с ухмылкой.
- Чего, Третьяк, - громко вопросил он, - сына ужо к труду праведному приучаешь? Дельно, дельно!
- Пошто бы и нет, - отозвался тот. – Я сына добрым работником растить стану! Грядущим летом на косовицу с собою брать начну.
- Не рановато ли? – ухмыльнулся Стемир.
- Мне виднее!
Бабы, слышавшие их разговор, загалдели:
- И впрямь, Третьяк! Куды его в поле брать? Силенок маловато покамест у Еремея, пущай подрастет!
- Сам порешу, - буркнул тот. – Ваша забота какова? Вот и не суйте носы.
Стемир отвернулся и затянул вполголоса песню:
У сынка у моего
Вьется волос золотой,
У сынка у моего
На дворе конь вороной…
Как поедет мой сынок
Сватать красну девицу…
Под копытами снежок
Покрывалом стелется…
- Никак, я гляжу, не угомонишься! – громко перебил Третьяк. – У нас горе общее: баба Светана померла, а ты песни горланишь!
- Дык… я себе самому напеваю, не во всю мочь же!
- Будет ужо, Третьяк! – потянула его за рукав Малуша. – Грех склоку устраивать! Пойдем мы с Еремеем…
- Куды? Не подъели мы все покамест.
Малуша расположилась с сыном поодаль, но, невзирая на это, ей пришлось отбиваться от расспросов любопытных баб о мертвом вороне и выслушивать их сокрушенное оханье. Наконец, мужики окончили трапезу, и травница с облегчением стала собирать посуду в корзину.
- Гляди, Еремей, чего у меня есть! – окликнул вдруг малого Стемир.
Он протянул ему самодельного коня – пару скрученных и перевязанных промеж собою пучков травы. Нехитрая потешка, к которой Еремей вдруг потянулся с восторгом.
- Чего это? – буркнул Третьяк.
- Ослеп ты, батя, никак?! – Стемир шутливо выпучил глаза и протянул потешку Еремею. – Конь это вороной! Держи, ясноглазый!
- И-го-го! – пролепетал малой.
Третьяк выхватил травяного коня у сына из рук и бросил на землю:
- Свои потешки у нас имеются!
Малуше хотелось провалиться сквозь землю – от стыда за грубость Третьяка, от рассуждений баб о дурных приметах, и она, смахнув слезу, торопливо посадила сына в заплечный короб. Еремей изготовился плакать, и Малуша подняла потешку. Схватив корзину, она пошла прочь с поля.
Вечером, явившись восвояси, Третьяк перво-наперво глянул, чем занят Еремей, и, приметив, что тот ужо спит, а на лавке лежит травяная потешка, он буркнул:
- Мыслишь назло мне все делать? Напрасно. Я ведь давеча тебя предупреждал.
Малуша всплеснула руками:
- Пошто ты меня перед людьми позоришь? Ну, скрутил ему Стемир потешку, что с того? Пущай бы Еремей игрался.
- Сам я ему потешек настругаю, - недовольно буркнул Третьяк. – А что до Стемира… на дух этого вздорного петуха не выношу! Оженился, а все туда же – зубоскалит с чужими женками! Противно, ей-Богу…
- А пошто волком-то на всех глядеть?
Во взгляде Третьяка вскипела смола, но он сдержал гнев, процедив сквозь зубы:
- А ты, я гляжу, по-прежнему его защищаешь. Сыскалась заступница! Но погоди… ежели чего за вами проведаю – ох, обоим вам головы не сносить…
- Чего ты околесицу несешь?! – горячо прошептала Малуша. – Сызнова за старое?!
- Ты на меня голос не возвышай, - тихо и угрожающе проговорил Третьяк. – Обидишь меня – после не расплатишься. Подавай вечерять!
Задыхаясь от переполняющих ее чувств, травница поставила на стол дымящуюся похлебку, и Третьяк принялся не спеша есть. Внезапно он поперхнулся, закашлялся, и, вытянув что-то из плошки, дрогнувшим голосом вопросил:
- Это… чего тут?! Гляди! Да это… перо воронье! Тьфу…
Малуша в ужасе обернулась на него.
- Где?!
- Вот! Ты это, никак, в плошку мне подсунула?!
- С ума ты спятил, Третьяк?! Глаза-то протри: то лист черемшины*! Завсегда я его в похлебку кладу, дабы вкуснее было.
- Черемшина? – будто не веря своим глазам, пробормотал Третьяк. – Нешто так…
Он обескураженно глядел в плошку, а затем поднял на Малушу потемневший взгляд.
- Померещилось…
- Во всем ты дурное готов углядеть! – всплеснула руками травница. – Негоже эдак, Третьяк! И без того черные дни настали… нету больше моей бабушки…
- А я в том не виноватый, что все беды на нас валятся! – глухо проговорил тот. – Не я нам мертвого ворона на крыльцо подкинул! А ты могла бы и не злить меня лишний раз… али нарочно эдак поступаешь?!
С этими словами Третьяк отодвинул плошку, поднялся из-за стола и, схватив с лавки травяную потешку Стемира, бросил ее в печку.
___________________________________
*Черемшина – черемуха, листья которой иногда употребляли на Руси в пищу вместо лаврового листа (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true