Читаю мемуары Ширвиндта:
У московской богемы было три иномарки: серый BMW Андрюши Миронова – правдами и неправдами, связями и интригами купленный в УпДК, Управлении по обслуживанию дипломатического корпуса, «Мерседес-200» Никулина – папуасский, и вполне свежий «мерседес» Володи Высоцкого. Когда однажды по пути в Театр на Таганке Володя забросил меня домой, весь двор сбежался смотреть – не на Высоцкого (тоже мне невидаль!), а на машину.
В те годы московская богема жила по правилам, которые сегодня выглядят как случайный набор легенд: три иномарки, три символа, три портрета несдержанности и прикрытия. Серый BMW Андрюши © Миронова — машина, купленная «правдами и неправдами», то есть не совсем теми правдaми, которыми торгуют на базаре, а правдaми административной эластичности. Человеку с лицом, которое казалось вылепленным из светлого фарфора, полагался автомобиль, который мог бы, по его замыслам, выдержать любую драму: рассеянность, идиосинкразию, каприз души. Этот BMW — как худой романтик, который вечно опаздывает и всё оправдывает: «я всё ещё востребован, просто стою в пробке».
«Мерседес-200» Никулина — «папуасский», и это слово тогда звучало у нас с лучами смущённой нежности. Папуасский — значит просто не совсем правильный; значит, собранный где-то на периферии добросовестности; значит, с душой, но с мелкими конструктивными недостатками. Потому что Никулин умел быть смешным + нежным одновременно, и его мерседес, как и он сам, был устройство с лёгким запозданием, с шуткой, которая приходит чуть позднее, чтобы успеть растаять в улыбке.
И, наконец, «вполне свежий мерседес» Володи Высоцкого. Эта машина и была, пожалуй, последним актом — не в смысле демонстративного статуса, а в смысле последней остановки до следующего отъезда.
Эти три машины — не просто транспорт. Они — герои нашего маленького мифа о московской интеллигенции. BMW Андрюши — это игра, иллюзия статуса, попытка судьбы казаться важной через хром и кожу. «Папуасский» мерседес Никулина — это обаяние недоделанности; смешная человечность, которой мы верим больше, чем блеску. А «вполне свежий» мерседес Высоцкого — обещание движения и тихой бунтарской роскоши: он мог уехать в любое мгновение, и в этом было нечто финальное, как в хорошей сцене.
Наша богема жила в парадоксах: мы боготворили простоту и покупали сложность; мы просили правды и обнимали выдумку; мы ревновали друг к другу и одновременно обожали совпадения. Машины — удобный способ измерить эти противоречия. Они показывали, кто умеет договариваться с институтами, кто — с ремеслом, а кто — с судьбой. И ещё: в автоцентрированной культуре возможность подъехать к дому в «правильной» машине означала способность быть замеченным и, что важнее, — быть принятым в ту группу, где разговаривали на особом языке.
Но главное: машины были зеркалами. Проезжая по улицам, они отражали не столько город, сколько нас самих. В зеркале BMW — слабая, но эффектная притворная взрослая жизнь Андрюши; в хромах Никулина — недосказанная комедия; в свежем лаке Высоцкого — режим напряжения, из которого выросла его поэзия и его судьба.
Сегодня эти истории — предмет ностальгии. Мы можем смеяться над театральностью жестов, над щегольством и над курьёзом бюрократических схем, через которые проходили машины. Но ностальгия — это не только желание вернуть прошлое. Это желание восстановить ту плотность смысла, ту вязкую ткань общественной жизни, где одна машина могла вызвать собрание и где собрание могло, своим присутствием, придать смысл машине. В Москве тех лет всё было так: вещи нейтрализовали одиночество, и одиночество пряталось в вещах.