Его стихи учат наизусть, его именем называют водку и магниты. Но что если слава Есенина — это не про поэзию, а про очень удачный маркетинг?
Революции нужен был народный поэт. Есенин оказался в нужном месте в нужное время. Совпадение? Давайте разберёмся.
Сто лет прошло. Он до сих пор на слуху. И вопрос «за что?» — совсем не так прост, как кажется.
Гений или проект? Неудобный разговор про Есенина
Пожалуй, ни одного русского поэта не любят так искренне — и так слепо. Есенин. Берёзки, осень, тоска, гармошка. Школьная программа, мамины слёзы, магнитик на холодильнике. И за всем этим — устойчивое ощущение, что нам что-то не договаривают.
Я сам читал его лет с пятнадцати. Читал с удовольствием. Но чем старше становлюсь, тем настойчивее задаю себе один вопрос: а был ли он гением — или просто оказался в нужном месте в нужный момент, при нужной власти, с нужным лицом?
Давайте разберёмся. Без школьного придыхания.
Лапти как бизнес-план
Начнём с факта, который как-то не принято афишировать на уроках литературы.
1915 год. Девятнадцатилетний Сергей Есенин приезжает в Петроград. На нём — расшитая рубаха, лапти, за плечом — гармошка. Зинаида Гиппиус разглядывает его через лорнет, как экзотическое животное. Вся столичная богема в восторге: деревенский самородок, живая народная душа.
Это был чистый маркетинг.
К тому времени Есенин окончил Спас-Клепиковскую учительскую школу, до этого работал в типографии Сытина в Москве, прекрасно разбирался в издательском деле и литературных течениях. Лапти были реквизитом. Гармошка — пропуском в нужные гостиные.
Он понял главное — и понял в девятнадцать лет: столичной интеллигенции нужна деревня. Не настоящая, с навозом и мордобоем, а красивая, архаичная, с берёзками и соловьями. Он эту деревню и продал. Блестяще. С первого захода.
Это, простите, гениальность? Или чутьё хваткого провинциала, который понял, что хочет покупатель?
Революция как попутный ветер
Теперь о главном. О том, без чего вся история Есенина была бы историей крепкого, но регионального поэта, которого помнили бы в Рязанской области и нескольких литературных журналах.
1917 год. Революция. Новая власть приходит к власти с огромной идеологической проблемой: ей нужна легитимность в глазах крестьянства — восьмидесяти процентов населения страны. Нужны свои голоса, свои образы, свои поэты. Городские интеллигенты в пенсне — не подходят. Нужен кто-то с корнями. С рязанским говором. С «сутемёнью» и «стезёй» в стихах.
Есенин оказался идеальным кандидатом.
Его тиражи росли не по дням, а по часам. Если в 1915–1917 годах совокупный тираж его книг составлял 100–200 экземпляров, то к 1920–1923 годам речь шла уже о 300–500 тысячах. К 1924-му — первому ряду советской литературы, с гонораром 5 рублей золотом за строку.
Маяковский в то же время получал 2–3 рубля. Средняя зарплата рабочего — 40–50 рублей в месяц.
Самый высокооплачиваемый поэт СССР. В тридцать лет. При том, что за ним числилось тринадцать уголовных дел, которые раз за разом замяли сверху — лично Троцким, лично Раковским, лично Дзержинским.
Всё это — не опровергает его талант. Но ставит очень неудобный вопрос: а где заканчивается поэт и начинается государственный проект?
Что он на самом деле умел
Хорошо. Давайте теперь — в другую сторону.
Есенин умел то, чего не умел практически никто в его поколении. Он умел делать из простого слова — удар. Не красоту, не орнамент, не украшение — именно удар. Физически ощутимый. «Не жалею, не зову, не плачу» — это не рифмованная грусть, это диагноз. Три слова — и ты понял про человека всё.
«Ты жива ещё, моя старушка?» — восемь слогов, и у половины страны перехватывает горло. Это не школьная программа работает. Это что-то другое.
Он делал то, что в теории литературы называется «апелляция к архетипу» — только без теории, на чистой интуиции. Мать. Деревня. Молодость, которая ушла. Родина, которую потерял. Это болевые точки, которые не устаревают.
Плюс — он был феноменальным мастером звука. Рязанские диалектизмы, которые он вплетал в текст, — «завируха», «сутемень», «стезя» — они не архаизировали стих, они его углубляли. Давали ему почву. Буквально — почву.
Маяковский строил конструкции. Есенин выращивал. Это разные операции — и обе требуют гения. Просто разного.
Советская кастрация
Но вот что произошло дальше. И это важно — потому что именно это объясняет, почему мы до сих пор не понимаем, кого любим.
После смерти Есенина в 1925 году прокатилась волна подражательных самоубийств — только в Ленинграде несколько десятков случаев. Бухарин опубликовал в «Правде» разгромные «Злые заметки», объявив «есенинщину» вредной, пьяной, антипролетарской отрыжкой. Стихи изъяли из библиотек. За их хранение можно было получить реальный срок по 58-й статье.
Запомните этот момент. Советская власть испугалась Есенина.
Не Маяковского с его трибунной мощью. Не Пастернака с его сложностью. Именно Есенина — потому что он добирался до людей напрямую, минуя всякую идеологическую фильтрацию. Это и есть признак настоящего масштаба.
В эпоху хрущёвской оттепели его «амнистировали» — но в кастрированном виде. Из него вырезали весь мрак, кабак, насилие, антисемитизм и политику. На выходе получился безопасный, причёсанный «певец берёзок» для школьной программы.
Образ, который мы знаем — это не Есенин. Это советский редактор в образе Есенина.
Настоящий Есенин писал матерные стихи на стенах Страстного монастыря. Устраивал в кабаках погромы как пиар-акцию. Возил Айседору Дункан по заграничным отелям — и бил её. Носил финский нож и пистолет в кармане. Писал в частных разговорах, что большевики — «проходимцы». И всё это — одновременно с «Письмом матери».
Это не делает его хорошим человеком. Но это делает его интересным.
Почему он до сих пор продаётся
Хорошо, скажете вы. Всё понятно. Гений, но с маркетингом. Талант, но кастрированный. А почему — сто лет спустя — он всё ещё на первом месте по цитируемости, по продажам сборников, по числу татуировок с его строчками на телах россиян?
Потому что он попал в несколько вечных болевых точек одновременно.
Первое — ностальгия по деревне у нации, которая в течение одного поколения переехала в города. Его «деревня» — это не документальная проза, это миф. Но миф точный. Тот, которого людям не хватает.
Второе — «короткая жизнь красивого человека». Тридцать лет, Ленинград, декабрь, гостиница «Англетер». Это работает вне зависимости от качества текстов. Это работало бы и для плохого поэта. Но Есенин был хорошим — и потому эффект удваивается.
Третье — доступность. Его не надо расшифровывать. Нет герметичной метафоры, нет философских конструкций. Он говорит напрямую — и именно это раздражает снобов, и именно это объясняет его тиражи. Пять миллионов книг проданы только в постсоветской России.
Четвёртое — и это самое циничное — водка, магниты, туристический кластер в Константинове. Его экзистенциальный ужас упакован в коммерческий лубок и приносит миллионы рублей ежегодно. Советская власть боялась его — и кастрировала. Капитализм его не боится — он просто продаёт его по частям.
Хорошо. Подведём итог, который никому не понравится.
Есенин — был гением. Но гением неполным, неровным, с огромными провалами между шедеврами и откровенным мусором. Его репутация раздута — и раздута системно: сначала советской властью, которой нужен был «голос крестьянства», потом постсоветской ностальгией, потом туристической индустрией.
При этом его лучшие тексты — а их не так много, честно говоря, может быть, десяток стихотворений
— это литература первого ряда по любым стандартам.
«Чёрный человек» в одиночку стоил бы ему места в истории. Без всяких берёзок.
Но — и это важно — он не был бы настолько знаменит без стечения обстоятельств. Без революции, которой нужен был его образ. Без Троцкого, который его защищал. Без смерти в тридцать лет, которая закрыла все вопросы одним жестом.
Гений или проект? Натуральное или конструкция?
Говорю вам ответ: и то, и другое одновременно. Причём в пропорции, которую мы до сих пор точно не знаем, — потому что настоящего Есенина нам так толком и не показали.
А жаль. Он был бы интереснее.