Малуша едва поспела к полудню воротиться на родной двор. Растопив печь, она кинулась собирать на стол к трапезе, ожидая Третьяка на похлебку. Но тот, однако, так и не появился. Пришел он уже на заходе солнца, когда пора вечерять настала.
- Где же запропастился ты, Третьяк? – развела руками Малуша. – Сказывал, к полудню пожалуешь горячего похлебать, а сам…
- Нынче рабочих рук не хватает – разве тебе не ведомо? Косовица в самом разгаре, народ и трапезничает в поле! Иные бабы, вона, несут мужикам крынки с молоком али киселем, хлеб, яйца печеные. Я с утра краюху с собою прихватил да пару луковиц – тем и сыт был.
Проговорив это, Третьяк будто бы с укором взглянул на Малушу и уселся за стол.
- Так… ведомо тебе, что в лес я хаживала за травами…
- Ведомо! Одного не смекаю: заради чего ты Еремея с собою потащила? Али некому тут за ним приглядеть?
- Откудова ты про сына-то прознал?
- Откудова! – передразнил Третьяк. – Дык повсюду у нас глаза да уши! Мало ли народу в селении? Видали тебя с заплечным коробом за спиной. Да и Поспел мне обо всем доложил…
- Вот оно что.
- А ты сокрыть от меня это мыслила? Ох, Малуша: ты зверя-то во мне не буди!
- Ничего я не мыслила. Просто вздумалось с сыном в лес пойти. Он там земляникой спелой налакомился… разве худо, что дите при матери? И другим не в тягость.
Третьяк полыхнул взглядом:
- Наказывал же я тебе Груньку кликнуть.
- До того ли Груньке? – покачала головой Малуша. – Гордейка и без того на ней да заботы прочие…
- Ну, где Гордейка – там и Еремей, - перебил Третьяк. – Нешто с двумя ей не управиться? У нас на деревне, поди, девки и не с таковыми оравами мальцов нянчатся!
- Спокойнее мне, ежели рядышком Еремей. Не стану же я всякий раз Груньку тревожить.
- А пошто нет-то? Впредь изволь делать так, как я тебе сказываю. Не по нраву мне, что ты сына в лес таскаешь. Нечего покамест ему там делать!
На глазах молодой травницы выступили слезы.
- Третьяк! Худо мне нынче, горько: бабушку токмо схоронили… дозволь хоть эдакую малость: в лес хаживать за травами да Еремея с собою брать… пущай не всякий раз, но время от времени. Сыну при матери спокойнее!
- Что ж, будь по-твоему, - стиснул зубы тот. – Печаль твою я разумею: никого у тебя не было, окромя бабы Светаны. Когда отец помер, я тако же горевал. И ведаешь, чего меня спасало? Работа с зари и до заката.
- И мы с бабушкой тебя жалели! Смекали, каково тяжко это...
- Жалели! А мне разве это было надобно?! Мне от жены ласка угодна, а не жалость, аки к псу дворовому…
Малуша смолчала, опасаясь, как бы не вышло худа из этой беседы. Собрав на стол, она подозвала Еремея, и все уселись вечерять. Едва Третьяк принялся за похлебку, как в дверь тихонько постучали. На пороге появилась тетка Добрава.
- Хлеб-соль… - несмело переступила порог она. – Не ко времени я, гляжу…
Третьяк красноречиво отбросил ложку и уставился на нее темным взглядом.
- С чем пожаловала, Добрава? – прямо вопросил он. – Стряслось чего?
Малуша засуетилась:
- С нами сядешь? Отведаешь похлебки?
- Нет, нет! – отмахнулась та. – Я токмо заради того заглянула, дабы о здравии твоем, Малуша, справиться. Как тебе, полегчало малость? Нынче, я слыхала, в лес ты ходила?
- Верно, за травами. В лесу-то меня будто бы отпустило маленько… а тут, в дому родном, все тошно нынче… поверить нету сил, что бабушки больше нету…
Голос Малуши осекся, и она уронила невольную слезу себе в плошку. Тетка Добрава тяжело вздохнула:
- Разумею, разумею, девонька! Ты крепись, крепись. Куды денешься от этого? На все воля Божья. У тебя вона, нынче, радость какова рядом: сынок ваш, Еремейка! Следом и другие детушки пойдут. Крепись, милая! Нам ваши с бабой Светаной премудрости ох как надобны! У Сидора моего сызнова спину прихватило… натрудил на косовице… с утра до ночи в поле…
Малуша подскочила:
- Снадобье-то осталось али изготовить?
- Да припасено было, благодарствую. Коли что, я загляну к тебе.
- Бедный дядя Сидор! Сколь помню его – столько со спиной мается…
- Что правда, то правда. Ну, у нас, слава Богу, работник справный подрос: Горазд теперича за двоих трудится. Одна беда: иных деток Господь прибрал, а более не посылает…
Добрава чуть было не всплакнула, но сдержалась и спешно проговорила:
- Пойду я восвояси. Сами покамест не вечеряли. Ты, Малуша, заглядывай к нам, ежели что надобно. Завсегда подсобим!
- Благодарствую… - отозвалась та, а Третьяк буркнул:
- Не одна Малуша на свете-то: муж у нее имеется! Пошто к чужим людям на поклон идти, ежели нет в том нужды?
- Дык… я же не о том, Третьяк, - растерялась Добрава. – Само собой, ты нынче – главная опора для Малуши. О другом я сказываю… мы завсегда подсобим…
- Ладно ужо! – отмахнулся он. – Разберемся!
Когда за теткой Добравой закрылась дверь, Малуша укорила его:
- Пошто ты завсегда эдак с людьми неласков? Ведь обо мне народ печется, с добрыми помыслами все сюда идут. Подсобить желают! А ты…
- А чего – я?! – возмутился Третьяк. – Чего-то никто не бегал меня утешать, когда отец наш, Гладила, помер. А тут – не стало бабы Светаны – и все, кому не лень, засуетились!
- Злобный ты человек! – сверкнула взглядом травница. – Ей-Богу, нету в тебе мягкосердечия!
- Злобный?! Это меня ты таковым, значится, почитаешь?! За все то добро, что я сделал заради вас с бабой Светаной?! А чем я тебе не угодил? Тем, что правду в глаза людям сказываю?
Еремей притих за столом и взирал на Третьяка настороженно – до той поры, покуда не разразился громким плачем. Малуша взялась было успокаивать его, но сама невольно разрыдалась.
- Не чую я от тебя доброты, Третьяк! Не чую! Хоть режь меня – а не лю́ба я тебе по-настоящему! Разве так с женками, милыми сердцу, себя ведут? Погляди на своих братьев – Балуя с Вешняком! Потому и мир-лад в их семействах, что жалеют они Загляду и Злату, всячески им потакают!
- Потакают?! – рявкнул Третьяк. – В этом, по-твоему, вся соль?! Последнее дело – бабе во всем потакать! Эдакие порядки до добра не доведут! Вам токмо дай волю – натворите делов!
Задыхаясь, он подскочил к Малуше и стиснул ее плечо:
- Я разумею, это потеря бабы Светаны тебя ума-разума лишила! Ничего, опомнишься. Я тебе в том подсоблю! Уйми, наконец, сына!
И, хлопнув дверью, Третьяк покинул избу.
Насилу утихомирив Еремея, Малуша принялась прибирать со стола.
«Ежели эдак всякий день у нас будет заканчиваться, худо дело кончится!» - мыслила она, суетясь в горнице. Обмыв сына в большом корыте, травница уложила его спать и села рядом, затянув колыбельную. Сама они при этом пребывала мыслями далече, вспоминая их утреннюю беседу с Ведагором.
«- Вот, значится, каков Третьяк из себя! – стиснув зубы, говорил чародей. – А я мыслил, человек он надежный. Что ж, коли так… пущай пеняет на себя!
- Молю, не замышляй ничего дурного! – всхлипывала Малуша. – Не надобно делать ему худо!
- Нешто дозволить ему худо с тобой поступать?! Этого я не потерплю. Ежели бы прежде ты все передо мной выложила… вот эдак, до последней косточки… да я бы…
- Разумею, Ведагор, что сила твоя велика! Потому и опасаюсь, кабы не случилось непоправимого! Норов у Третьяка тяжелый, но мы не вправе причинять ему зло…
- Разве ж он вправе мучить тебя?! Ох уж эти мирские обычаи, где всякий мужик-самодур себя хозяином чужой судьбы мнит! А ведь в прежней жизни случилось мне на своей шкуре это испытать, хоть и не девкой я был, а всего лишь сыном своего отца! Пришлось мне войти в дом старейшины мужем его дочери. Довольно я тогда несправедливости нахлебался! До сей поры простить себе не могу мягкосердечия! Напрасно я тогда своими руками не придушил этого поганца…
- Кого? – испуганно воскликнула Малуша.
- Кого! Лютана, главного врага судьбы моей! Из-за него все беды в нашем семействе и начались… мать раньше сроку ушла к праотцам! Отец за хмельное взялся! Сестрица моя меньшая… а-а-а, станешь сказывать – всего не перескажешь!
С досадой махнув рукой, Ведагор горестно смолк.
- Травы твои заговоренные сызнова свое дело сделают, - убежденно проговорила Малуша. – Этого будет довольно!
- Мыслишь, что довольно? Я вот ужо в этом не уверен. Тут, вестимо, чары более сильные надобны – те, что в кровь его проникнут…
- Опасно это! Боязно мне… а ежели случится чего?
- Пошто же эдак мужа своего защищаешь? Али мил он тебе, да мне о том не сказываешь?
Малуша вспыхнула:
- Вовсе нет! Но ху́да я Третьяку не желаю – пущай Господь его наказывает, а не мы!
Ведагор усмехнулся:
- Ты, вестимо, запамятовала, с кем имеешь дело, моя радость! Я далек от вашей христианской веры. Я – чародей, и сам являюсь хозяином своей судьбы! В моем мире иной уклад и иные порядки. На чужое зло я вправе ответить тем же, и наказать тако же! Ежели кому вздумается навредить тебе али Еремею, я прощать подобное не намерен! Даже невзирая на то, что Третьяк – муж твой по мирским обычаям. Вот, возьми этот сверток… ежели станет он тебе докучать, замешай щепоть сухих трав в его похлебку али иную какую пищу. Не гляди эдак на меня – не помрет твой Третьяк! Ну, а о прочем мне поразмыслить покамест надобно…
- Когда же свидимся с тобою?
- Седмицу спустя поджидать тебя стану. Эх, едва не позабыл! Гляди, что у меня припасено для тебя! Гостинец простой, потому не обессудь…
С этими словами Ведагор достал из-за пазухи синюю ленту и протянул Малуше.
- Аки глаза у нашего Еремея!
- И впрямь! Будто небушко синее…»
Малуша вздрогнула, очнувшись от своих раздумий: в горницу вошел Третьяк. Травница спиной почуяла на себе его взгляд, но не обернулась, сидя возле лежанки сына. Еремей давно мирно посапывал в своем уголке.
- Угомонился, слава Богу. Пошто сидишь над ним? Самим почивать пора.
- Ступай, а мне еще кашу томиться поставить надобно, дабы к утру готова была.
- Я обожду. Нету охоты одному ложиться.
Третьяк молча наблюдал за женой, покуда та управлялась по хозяйству. Далекий раскат грома пророкотал где-то над лесом. Малуша застыла на мгновение с деревянной ложкой в руке и сызнова склонилась над печкой.
- Гроза, никак, собирается! – буркнул Третьяк. – Ночью разразится, поди.
- С чего бы? – рассеянно отозвалась Малуша. – Кажись, вечер ясный был.
- Ну, был… солнце за лес алое садилось. А воронье-то разлеталось аки безумное! Покуда на дворе был – стаей эдак и кружили низехонько над землей. Они, небось, дождь и накликали.
Поднявшись с лавки, Третьяк медленно подошел к жене и приобнял ее, дыхнув в самое ухо:
- Тошно тебе? Горько?
Малуша невольно вздрогнула. Это проявление нежданной ласки со стороны Третьяка скорее напугало ее, нежели обрадовало. Дыхание мужа обжигало ее шею, словно огнем. Не страстью дышал Третьяк – затаенная досада в нем клокотала. Чуял он, что не желанен, что объятий его избегают, и оттого разгоралась в его сердце невольная злоба. Злоба эта лишала его разума, затмевала белый свет. То, что мучило его прежде, сызнова всколыхнулось в душе, лишая покоя.
- Горько тебе? – повторил он.
Малуша молча кивнула, порешив, что Третьяк вопрошает о бабке Светане. Пара слезинок скатились по ее щекам прямо в горшок с кашей.
- Вот и мне тошно. Токмо нету никому до того дела. А особливо – жене моей!
- О чем толкуешь?
- Дык… о нас с тобою! Согласия должного промеж нами нету, и я разумею, отчего. Но погоди малость: все станет на свои места.
- Не смекаю, чего сказываешь! – высвободилась травница из его объятий, но Третьяк удержал ее.
- Погоди. Ты же сказывала, бусы мои теперича не надеваешь, потому как горе в доме у нас. Не по обычаю, мол, рядиться.
- Все так.
- Пошто же ленты цветные носишь?
Малуша, скосив взгляд, приметила, что одна из ее кос выбилась из-под платка, покрывающего голову. Коса была перевязана синей лентой Ведагора…
- Откудова у тебя лента сия?
- Не упомню ужо… сыскала на дне сундука. Темные ленты куда-то запропастились. Под убором все равно не видать!
Третьяк стянул с головы жены платок и отбросил в сторону. Малуша сглотнула ком в горле.
- Я тебе таковой ленты с базара не привозил.
- Сказываю же: сыскала в закромах! Ох, нешто из-за ленты еще вздорить? Пойду воды принесу да избу на ночь запру. И впрямь, кажись, гроза начинается.
Когда травница выскочила на крыльцо, то невольно отшатнулась к двери, вскрикнув: стая черных во́ронов пронеслась аккурат мимо нее и взвилась в предгрозовое небо. Буря была совсем близко: покуда Малуша набирала воду, ее ослепила яркая молния, а вослед за ней зычно пророкотал гром. Со стороны леса надвигались черные тучи, обещающие сильный ливень.
Невзирая на непогоду, Малуша нарочно замешкалась на дворе в надежде, что Третьяк уляжется на боковую без нее. Ветер растрепал ее косы, отхлестал по щекам начинающимся дождем. Воронье с неистовым хриплым карканьем металось в воздухе, и травница, подхватив ведерки, поспешила укрыться в избе.
Третьяк еще не спал.
- Нешто дождь ужо полил? – вопросил он с лежанки.
- Заненастилось, - коротко ответила Малуша.
Муж молча наблюдал за ней, покуда она развешивала намокшую одежу возле печки, а затем вдруг проговорил:
- Мы с тобой теперича накрепко повязаны. Одни мы друг у друга остались, жена. Потому уразумей наперед: никаких недомолвок промеж нами быть не может. Ежели обидит тебя кто – глотку ему перегрызу, подобно псу цепному. Ты ведь таковым меня и почитаешь! Мыслишь, цепному псу ласка не надобна, довольно кость время от времени бросать – авось еще злее станет, дабы дом надежней охранять. Токмо гляди: и меня самого обижать негоже. Не то на своей шкуре всю ярость мою почуешь… так-то!
Малуша глянула на Третьяка: опасный огонь, вспыхнувший в его глазах, заставил ее вздрогнуть. Ничего она ему не ответила и молча затушила лучину.
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать канал: https://dzen.ru/literpiter?donate=true