– Кто сейчас сказал про третий цех и ночную смену?
Лариса Ефимовна подняла голову от старой катушки и посмотрела сквозь стекло аппаратной. За ним, в студии, молодой ведущий Антон Беляев снял наушники и недовольно постучал пальцем по микрофону.
– Я сказала, – ответила она. – На коробке написано. Я проверяла, совпадает ли запись с подписью.
– Вы это прямо в открытый микрофон прочитали.
– Он был открытый?
– Теперь уже закрытый.
Антон нажал кнопку на пульте и снова надел наушники.
– Хорошо хоть музыка шла тихо, – добавил он. – А то слушатели решили бы, что мы внезапно начали передавать распоряжения для ночной смены.
– Если бы передавали чётко, хуже бы не стало. У вас утром половину слов музыка съедает.
Антон повернулся к ней всем корпусом.
– Музыка слова не ест.
– Значит, вы сами их проглатываете. Особенно окончания.
В аппаратную вошёл программный редактор Роман Игоревич. Он был лет тридцати пяти, носил узкие рубашки, всё делал быстро и разговаривал так, будто следующая минута уже началась без него.
– Что случилось?
– Лариса Ефимовна вышла к нам в студию голосом ночной смены, – сказал Антон. – Хорошо, что не на весь город.
– Я никуда не выходила. Я сидела на своём месте и читала надпись.
Роман Игоревич посмотрел на микрофон, потом на Ларису Ефимовну.
– Голос у вас, конечно, мощный.
– Обычный.
– Не обычный. Такой голос хорошо объявляет, что поезд задерживается или склад закрывается на переучёт.
– Я тридцать четыре года работала диспетчером на хлебокомбинате. Объявляла маршруты, смены, поломки и опоздания. Если говорила тихо, машины уезжали не туда, а булки приезжали к обеду вместо завтрака.
Антон усмехнулся.
– Вот я и говорю, голос серьёзный.
– А вы попробуйте хоть одно утро провести без серьёзного голоса, когда двадцать машин ждут, кому куда ехать.
Роман Игоревич посмотрел на часы.
– Давайте без производственного совещания. Антон, через сорок секунд у тебя новости. Лариса Ефимовна, микрофон в аппаратной лучше не трогайте. Он связан со студией.
– Я его не трогала.
– Тогда просто не разговаривайте рядом с ним.
Лариса Ефимовна ничего не ответила. Повернулась к столу и снова взялась за катушку.
На коробке выцветшим синим карандашом было написано «Третий цех. Ночная смена. Не стирать». Запись сделали много лет назад для передачи о людях, которые работали, пока город спал. На плёнке гудели механизмы, лязгали тележки, звенел сигнал окончания смены. Женщина с немного усталым голосом рассказывала, как по запаху понимает, готов ли хлеб, ещё до того, как посмотрит на цвет корки.
Лариса Ефимовна прослушала фразу дважды и остановила запись.
На радиостанции «Городская волна» она работала четвёртый месяц. Устроилась не ведущей и даже не редактором. Её приняли разбирать звуковой архив, который много лет лежал в шкафах, коробках и металлических ящиках. Старые плёнки нужно было прослушать, описать и перенести в электронное хранилище.
Работа была кропотливая, но Ларисе Ефимовне нравилась.
Она любила порядок. Не тот, при котором всё блестит и никто не дышит, а настоящий, рабочий. Когда у каждой вещи есть место, у каждого маршрута номер, а человек может найти нужное не по чуду, а потому что кто-то заранее подумал.
В архиве радиостанции заранее не подумал никто.
На коробке могло быть написано «Интервью. Хорошее», а внутри оказывалась запись школьного хора. Под надписью «Совещание» обнаруживался концерт духового оркестра. Одна катушка называлась «Весна», хотя на ней два мужчины двадцать минут спорили о ремонте котельной.
Лариса Ефимовна завела толстую тетрадь и начала описывать каждую запись. Дата, тема, голоса, качество, продолжительность. Через месяц даже Роман Игоревич перестал искать старые материалы самостоятельно и стал спрашивать у неё.
– Лариса Ефимовна, у нас была запись про старый трамвай?
– Была. Шкаф второй, полка верхняя, коробка с зелёной полосой.
– А про часовщика?
– Катушка сорок семь. Только там первые две минуты пустые, не пугайтесь.
– А про городской рынок?
– Там три записи. Вам шум или разговоры?
Он каждый раз удивлялся.
– Как вы всё это помните?
– Я не помню. Я записываю так, чтобы потом не мучиться.
Сама радиостанция занимала половину второго этажа в старом здании почтамта. В коридоре пахло кофе, бумагой и пылью от тёплых приборов. В одной студии шли новости, в другой записывали рекламу, в третьей Антон Беляев по утрам бодро сообщал слушателям, что день обещает быть прекрасным, даже когда за окном с крыши летела мокрая крупа.
Лариса Ефимовна слушала передачи через маленький динамик в аппаратной и часто ловила себя на раздражении.
Все говорили быстро.
Быстро называли погоду, быстро задавали вопросы, быстро перебивали ответы. Гость только начинал рассказывать, как тридцать лет ремонтирует музыкальные инструменты, а ведущий уже спрашивал, где тот отдыхает летом. Женщина из пекарни объясняла, почему тесто нельзя торопить, а ей предлагали ответить одним словом.
Иногда Ларисе Ефимовне казалось, что люди в студии боятся тишины. Стоило собеседнику задуматься, как ведущий спешил заполнить паузу собственной речью.
На хлебокомбинате было наоборот. Если водитель после вопроса молчал, это означало, что он сверяется с дорогой, вспоминает адрес или ищет накладную. Перебьёшь его, и вместо ответа получишь ещё одну минуту молчания.
Однажды в архиве Лариса Ефимовна нашла передачу под названием «Город говорит». Её записали больше тридцати лет назад. Ведущий ходил с переносным магнитофоном по улицам и спрашивал людей, какой звук они считают главным звуком своего рабочего дня.
Водитель назвал хлопок автобусной двери. Учительница сказала, что для неё день начинается с того, как дети открывают тетради. Мастер обувной мастерской выбрал скрип деревянной колодки. Женщина из прачечной долго думала, а потом ответила, что больше всего любит момент, когда огромные машины наконец замолкают.
Передача была неровная. Где-то шумел ветер, где-то собеседника почти заглушал грузовик. Но Лариса Ефимовна дослушала до конца.
Люди там говорили не красиво, как в телевизоре. Они говорили по-настоящему.
На следующий день она принесла катушку Роману Игоревичу.
– Послушайте.
– Что это?
– Старая передача про звуки города.
– Мне сейчас некогда слушать старые передачи! У нас через неделю день радиостанции, работы полно.
– Поэтому и послушайте. Можно сделать новый выпуск. Взять старые городские звуки, добавить нынешние, пригласить людей позвонить и рассказать, что они слышат по утрам, когда идут на работу.
Роман Игоревич раскрыл папку и начал листать бумаги.
– Мы уже составили праздничную программу.
– Я видела. Поздравления, песни, разговор с главой района и викторина.
– Нормальная программа.
– Нормальная. Только радиостанции исполняется сорок лет, а голоса города в ней почти не будет.
– Будут звонки.
– В викторину, где надо угадать песню по трём нотам.
Роман Игоревич закрыл папку.
– Лариса Ефимовна, вы хотите предложить архивный материал?
– Я хочу предложить живую передачу. Старый звук, новый звук и разговор со слушателями.
Он посмотрел на неё внимательнее.
– Кто будет вести?
– Я.
Пауза получилась такой длинной, что Лариса Ефимовна успела услышать, как в соседней комнате кто-то уронил ручку.
Роман Игоревич откинулся на спинку стула.
– Вы серьёзно?
– Я похожа на человека, который шутки ради прослушал двести семьдесят шесть катушек?
– Дело не в катушках. Вы же никогда не работали в эфире.
– Поэтому можно сделать пробную запись.
– Запись ещё куда ни шло. Но вы говорите о прямом эфире.
– Да.
Роман Игоревич потёр лоб.
– Лариса Ефимовна, не обижайтесь. В вашем возрасте в эфир не выходят. Не потому, что нельзя. Просто слушателю нужен темп, лёгкость, быстрая реакция.
– А в моём возрасте реакция куда девается?
– Я не это имел в виду.
– Вы именно это и имели в виду. Просто сейчас ищете слова помягче.
– Вы хороший архивист. Очень хороший. Но микрофон требует другого опыта.
– Значит, дайте возможность его получить.
– За неделю?
– За неделю можно хотя бы понять, совсем ли я безнадёжна.
Роман Игоревич вздохнул.
– Сделайте пробную запись на пять минут. Если Алла Константиновна одобрит, поставим её в праздничный выпуск. Но не в прямом эфире.
– Я предлагала живой разговор.
– Сначала докажите, что можете провести записанный.
Лариса Ефимовна взяла катушку со стола.
– Хорошо. Пять минут.
– И без обид.
– Какие уж тут обиды.
Первую пробу она записывала с Ингой Борисовной, звукорежиссёром. Инга Борисовна проработала на радио почти двадцать лет, носила короткую стрижку и никогда не говорила «прекрасно», если можно было сказать «годится».
Она усадила Ларису Ефимовну перед микрофоном, поправила стойку и дала знак начинать.
Лариса Ефимовна выпрямилась.
– Добрый день, уважаемые радиослушатели. Сегодня мы предлагаем вашему вниманию специальную передачу, посвящённую звукам нашего города…
Инга Борисовна подняла ладонь.
– Стоп.
– Что не так?
– Вы кому это говорите?
– Радиослушателям.
– Каким?
– Всем.
– Вот поэтому получается, будто вы обращаетесь сразу ко всему населению через громкоговоритель. Представьте одного человека.
– Какого?
– Любого. Соседку, водителя автобуса, женщину, которая чистит картошку и слушает нас на кухне.
– Я не знаю, кто именно слушает.
– А вы выберите.
Лариса Ефимовна подумала о Тамаре Сергеевне из соседнего подъезда, которая каждое утро включала радио, пока собиралась в поликлинику или магазин.
Она начала снова.
– Доброе утро. Попробуйте на минуту не смотреть в окно и просто послушать, как просыпается город…
– Уже лучше, – сказала Инга Борисовна. – Только не старайтесь произносить каждую букву отдельно. Мы их не потеряем.
Вторая попытка получилась мягче, но слишком медленно. Третья уложилась в пять минут, зато Лариса Ефимовна дважды сказала «как известно», хотя никому ничего известно не было. На четвёртой записи она перепутала порядок звуков и объявила звон трамвая перед шумом улицы, хотя трамвай в записи появлялся позже.
– Плохо, – сказала она, снимая наушники.
– Нормально для первого дня.
– Если это нормально, страшно представить плохое.
– Плохое вы бы сейчас не услышали. Плохой ведущий всегда уверен, что записался замечательно.
Инга Борисовна включила запись.
Собственный голос показался Ларисе Ефимовне чужим. Слишком твёрдым, слишком правильным. Она словно снова сидела в диспетчерской и сообщала водителю, что маршрут изменён.
– Я говорю, будто сейчас кому-то выдам путевой лист.
– Потому что вы читаете. А надо рассказывать.
– Текст передо мной.
– Пусть лежит. Но не держитесь за него обеими руками.
Дома Лариса Ефимовна стала тренироваться.
Она читала вслух объявления из газеты, потом пересказывала их своими словами. Ставила на кухонном столе часы и пыталась уложить рассказ ровно в две минуты. Записывала себя на телефон, слушала и удаляла.
В первый вечер она обнаружила, что перед важной фразой шумно набирает воздух. Во второй поняла, что слишком часто говорит «значит». В третий услышала, что улыбается голосом только тогда, когда действительно думает о чём-то приятном. Специальная улыбка звучала так, будто она предлагает человеку купить залежавшийся товар.
На работе Антон заметил, как она во время обеда читает вслух текст на листке.
– Готовитесь?
– Готовлюсь.
– Роман Игоревич сказал, вы хотите праздничный эфир вести.
– Не весь. Десять минут.
– В прямом эфире десять минут длиннее, чем кажется.
– Я тридцать четыре года разговаривала с водителями, которые одновременно рулили, спорили и искали адрес. Думаю, с человеком на кухне справлюсь.
Антон сел напротив.
– Там другое. Водитель вам обязан ответить, а слушатель может выключить.
– Поэтому я не собираюсь кричать ему вслед.
– Вы зря считаете, что я против.
– Вы пока ничего не думаете. Вы наблюдаете, получится ли у меня упасть красиво.
Антон улыбнулся.
– Ладно. Хотите совет?
– Если только полезный.
– Не бойтесь пауз. Но и не делайте их там, где человек решит, что радиостанция сломалась.
– Очень точное объяснение.
– В эфире всё так. Надо чувствовать.
– Значит, буду чувствовать.
Для пробной передачи Лариса Ефимовна решила записать три звука.
Первым был утренний скрежет металлической двери в старой булочной. Дверь открывалась в половине шестого, и продавщица выносила на улицу деревянный щит с ценами.
Вторым стал стук сапожного молотка в мастерской возле рынка.
Третьим она выбрала шелест больших бумажных листов в типографии.
Роман Игоревич хотел, чтобы она использовала готовые записи из архива, но Лариса Ефимовна настояла на новых.
– Иначе получится передача о том, как город звучал раньше. А я хочу сравнить.
– У вас два дня.
– Успею.
В булочной дверь открывали трижды, потому что в первый раз мимо проехала машина, во второй продавщица засмеялась, а в третий Лариса Ефимовна сама слишком громко сказала «хорошо».
В сапожной мастерской работал Николай Петрович, невысокий мужчина с густыми бровями. Он сначала отказался говорить.
– Я руками работаю, не голосом.
– Мне и нужен звук рук.
– Тогда зачем спрашиваете?
– Потому что молоток не объяснит, почему вы стучите три раза, а потом проверяете подошву пальцем.
Николай Петрович посмотрел на неё с уважением.
– Вы заметили?
– Я для этого и пришла.
Он рассказал, что по звуку понимает, плотно ли лёг каблук. Сухой стук означает, что всё хорошо. Глухой требует проверить работу заново.
Лариса Ефимовна задала ещё пару вопросов, потом замолчала. Николай Петрович сначала отвечал коротко, а затем разговорился. Вспомнил, как учился держать молоток, как боялся испортить первые ботинки и почему до сих пор не выбрасывает старую деревянную колодку.
На обратном пути Лариса Ефимовна поняла, что Инга Борисовна была права. Хороший вопрос не обязан быть длинным. Иногда человеку достаточно понять, что его действительно слушают.
В типографии было шумнее всего. Машины гудели, бумага хлопала, работники переговаривались через весь цех. Лариса Ефимовна записала общий звук, но слова начальницы смены почти не было слышно.
– Ничего, – сказала Инга Борисовна, прослушав материал. – Голос перепишем отдельно.
– Это будет нечестно.
– Почему?
– Потому что в цехе она говорит на фоне машин.
– Слушатель не обязан страдать ради правды. Мы покажем шум, потом дадим человеку возможность ответить.
Они смонтировали пять минут. Булочная дверь, короткая фраза продавщицы, молоток Николая Петровича, шелест бумаги и голос Ларисы Ефимовны между ними.
Роман Игоревич слушал запись, не перебивая. Антон стоял у окна. Алла Константиновна, директор станции, сидела рядом с пультом и делала пометки.
Когда запись закончилась, Лариса Ефимовна сняла наушники.
– Ну?
Роман Игоревич первым посмотрел на директора.
– Материал хороший. Но медленный.
– Он не медленный, – сказала Инга Борисовна. – Он не торопится.
– Для праздничного утра темп слабый.
Алла Константиновна подняла ладонь.
– Голос мне нравится. Он отличается от остальных.
– Слишком отличается, – сказал Роман Игоревич. – У нас вся программа быстрая.
– Поэтому десять спокойных минут ей не повредят.
Лариса Ефимовна ждала.
– Запись поставим, – решила директор. – После девяти.
– Я просила прямой эфир, – напомнила Лариса Ефимовна.
Роман Игоревич покачал головой.
– Вы сделали пять хороших минут. Но прямой разговор со звонками совсем другое дело.
– Дайте мне провести пробу со звонками внутри редакции.
– За два дня?
– У вас все ответы начинаются со срока. Если бы я слушала только сроки, на хлебокомбинате половина города оставалась бы без свежего хлеба.
Алла Константиновна улыбнулась.
– Проведём завтра пробный эфир без выхода к слушателям. Сотрудники позвонят из соседних кабинетов. Если справитесь и уложитесь во время, получите восемь минут в прямом эфире.
– Десять.
– Восемь.
– Девять.
Директор посмотрела на Романа Игоревича с улыбкой.
– Девять минут. И ни секундой больше.
На пробе Антон изображал водителя автобуса, Инга Борисовна звонила как учительница, а бухгалтер Галина Степановна представилась молодой матерью, хотя через минуту забыла об этом и стала говорить собственным голосом.
Первый звонок Лариса Ефимовна приняла слишком официально.
– Представьтесь, пожалуйста, и сообщите, какой звук сопровождает начало вашего рабочего дня.
Антон ответил, что после такой формулировки ему хочется представиться по всей форме и назвать номер маршрута.
Второй звонок прошёл лучше. На третьем Галина Степановна начала долго рассказывать про соседский ремонт, который будит её каждое утро. Лариса Ефимовна не стала перебивать сразу. Подождала, затем мягко спросила, какой звук она хотела бы слышать вместо дрели.
Галина Степановна задумалась.
– Чайник. Обычный чайник. Чтобы закипел, а вокруг тихо.
– Значит, ваш идеальный звук утра не громкий, а домашний.
– Наверное, да.
После пробы Инга Борисовна показала большой палец.
Роман Игоревич посмотрел на часы.
– Девять минут восемь секунд.
– Последние восемь секунд говорили вы, когда объявляли конец, – заметила Лариса Ефимовна.
– В эфире это тоже считается.
– Тогда в следующий раз объявлю сама.
Алла Константиновна закрыла папку.
– Выходите в праздничный эфир. Девять минут. Один архивный звук, два новых и звонки. Роман Игоревич будет за стеклом. Если покажет заканчивать, заканчиваете без споров.
– Я умею работать по сигналу.
– И ещё. Никаких длинных вступлений.
– Я уже поняла, что слушатель не обязан ждать, пока я красиво подойду к мысли.
Роман Игоревич всё ещё выглядел недовольным.
– Мне не нравится, что мы рискуем в праздничном выпуске.
– Вы рискуете девятью минутами, – сказала Лариса Ефимовна. – Я рискую тем, что вы потом ещё десять лет будете рассказывать, почему были правы.
Утром в день радиостанции Лариса Ефимовна пришла раньше всех.
Она достала из архива катушку с надписью «Третий цех. Ночная смена. Не стирать». Именно с неё начался тот разговор возле открытого микрофона.
На плёнке был короткий фрагмент. Сначала гудела вентиляция, потом звенел металлический противень, а затем женский голос говорил, что город ещё спит, но хлеб для него уже готов.
Лариса Ефимовна выбрала эту запись не случайно.
Её собственные утра много лет начинались с тех же звуков. Только тогда она сидела в диспетчерской, отмечала выезд машин и следила, чтобы ни один маршрут не потерялся.
Инга Борисовна проверила уровень звука.
– Волнуетесь?
– Да.
– Хорошо.
– Что хорошего то?
– Значит, вам не всё равно. Только не пытайтесь спрятать волнение за командным голосом.
– А если оно само спрячется?
– Я услышу.
Антон заглянул в студию с двумя бумажными стаканами.
– Чай будете?
– После эфира.
– Я тоже первый раз не мог пить до выхода.
– Вы сейчас решили меня так поддержать или напугать?
– Поддержать. Просто у меня это не всегда слышно.
Он поставил стакан на стол.
– Линия звонков уже открыта. Два человека ждут.
– До передачи ещё десять минут.
– Значит, тема им интересна.
Роман Игоревич вошёл последним. Положил перед Ларисой Ефимовной лист с порядком передачи и ручку.
– Здесь время каждого блока. Архивная запись сорок секунд. Потом ваш вопрос. На звонок не больше минуты.
– Я помню.
– Если человек уйдёт в сторону, возвращайте.
– Помню.
– Если связь оборвётся, не ждите.
– Роман Игоревич, я тридцать четыре года принимала сообщения от водителей, у которых связь обрывалась в самых интересных местах.
– Хорошо. Тогда главное, не спорьте со слушателями.
– Только с вами.
За стеклом Инга Борисовна подняла три пальца.
Лариса Ефимовна надела наушники. В них звучала песня, которая должна была закончиться перед её выходом. Она слышала собственное дыхание, тихий шелест листа и едва заметный гул аппаратуры.
Два пальца.
Один.
Загорелась красная лампа.
– Доброе утро. Сегодня нашей радиостанции сорок лет, и за это время город вокруг неё менялся не только внешне. Он менялся на слух. Одни звуки исчезали, другие становились привычными. Сейчас вы услышите запись, сделанную на хлебокомбинате много лет назад.
Инга Борисовна включила плёнку.
В студии прозвенел противень, загудела вентиляция, и женщина из прошлого сказала, что город ещё спит, но хлеб для него уже готов.
Лариса Ефимовна выдержала короткую паузу.
– Когда-то моё утро тоже начиналось с этого гула. Я работала диспетчером и знала, что после такого сигнала машины скоро выйдут на маршруты. А какой звук говорит вам, что день действительно начался? Звоните. Будем собирать сегодняшний голос города вместе.
Первой позвонила женщина по имени Светлана Павловна. Она сказала, что её утро начинается с металлического щелчка подъездной двери.
– В половине шестого выходит сосед с собакой. Если дверь хлопнула, значит, можно вставать. Он точнее будильника.
– А если сосед вдруг проспит?
– Тогда весь подъезд будет жить неправильно.
Второй слушатель оказался водителем троллейбуса. Он назвал звук, с которым поднимаются токоприёмники.
– Сначала тихий скрип, потом щелчок, и машина будто просыпается.
Лариса Ефимовна уточнила, слышит ли он этот звук после смены во сне.
– Иногда слышу. Только во сне он почему-то всегда громче.
За стеклом Роман Игоревич показал, что осталось пять минут.
Лариса Ефимовна включила запись булочной двери. Следом прозвучал сапожный молоток.
– Николай Петрович, мастер из мастерской возле рынка, говорит, что по стуку понимает, хорошо ли лёг каблук. Получается, у каждой работы есть свой звук проверки. У радиста это тишина после правильного включения. У пекаря хруст готовой корки. А у вас?
Телефонная линия вспыхнула сразу тремя огоньками.
Позвонила воспитательница детского сада. Для неё рабочий день начинался не с детского шума, как можно было ожидать, а с того, как в коридоре один за другим расстёгиваются маленькие замки на куртках.
Потом в эфир вышел мужчина, который чинил лифты. Он сказал, что любит ровный гул исправного двигателя.
– Если всё работает, лифт почти не слышно.
– Значит, лучший звук вашей работы тот, которого другие не замечают?
– Именно.
Лариса Ефимовна посмотрела на часы. Оставалось меньше двух минут.
Роман Игоревич показал заканчивать после следующего звонка.
На линии была девушка по имени Олеся. Голос у неё дрожал от волнения.
– Я учусь в медицинском училище. У нас занятия начинаются рано, и каждое утро я слышу, как женщина в киоске возле остановки поднимает металлическую створку. Потом она ставит чайник. Я раньше не замечала, а сегодня поняла, что жду именно этого звука. Пока створка закрыта, утро как будто ещё не началось.
– Вы когда-нибудь говорили ей, что её чайник для кого-то стал частью утра?
– Нет. Мне казалось, это глупо.
– Теперь уже не глупо. Завтра можете сказать.
За стеклом Роман Игоревич поднял палец. Одна минута.
Лариса Ефимовна посмотрела на катушку рядом с пультом.
– Мы начали с записи ночной смены, которая готовила хлеб для спящего города. А закончили чайником в маленьком киоске. Наверное, город и складывается из таких звуков, которые кто-то производит каждый день, не зная, что другой человек по ним сверяет собственную жизнь. Спасибо всем, кто позвонил. С вами была Лариса Ефимовна Соколова. Слушайте город внимательнее. Иногда он говорит тише нас.
Она закончила за две секунды до сигнала.
Красная лампа погасла.
В наушниках зазвучала музыка.
Лариса Ефимовна сняла их не сразу. Руки лежали на столе спокойно, хотя внутри набатом всё ещё продолжался эфир.
Инга Борисовна вошла в студию первой.
– Девять минут без восьми секунд.
– Значит, две секунды вернула.
Антон появился следом.
– Линия не пустовала ни разу. Ещё семь звонков не успели взять.
Роман Игоревич держал в руках лист, на котором отмечали обращения слушателей. Все строки были заполнены. Внизу Антон начал писать поперёк поля.
– Это ещё не показатель, – сказал Роман Игоревич, но голос у него уже был не такой быстрый. – Праздничный день, люди активнее звонят.
– Конечно, – согласилась Лариса Ефимовна. – Особенно в моём возрасте. Мы утром только и думаем, как бы позвонить на радио и нарушить ваши показатели.
Антон засмеялся.
Роман Игоревич положил лист на стол.
– Хорошо провели.
– Это похвала?
– От меня да.
– Тогда надо записать. Вдруг больше не повторится.
Алла Константиновна пришла через несколько минут. Сказала, что после передачи позвонили из городского транспортного предприятия и предложили записать отдельный выпуск о звуках ночных маршрутов. Потом спросила, сможет ли Лариса Ефимовна подготовить следующую передачу через неделю.
– Записанную? – уточнила та.
Директор посмотрела на Романа Игоревича.
Он помолчал, затем ответил сам.
– Прямую. Десять минут. Раз в неделю, если звонки будут.
– Звонки будут, – сказал Антон.
– Не обещайте за людей, – заметила Лариса Ефимовна. – Лучше тему хорошую придумайте.
К вечеру радиостанция опустела. Праздничные чашки убрали, остатки пирога завернули в бумагу, в коридоре стало тихо.
Лариса Ефимовна вернулась в архив.
На столе лежала катушка «Третий цех. Ночная смена. Не стирать». Рядом стояла пустая новая коробка для копии передачи.
Она аккуратно перемотала плёнку, проверила конец и вложила катушку в старую упаковку. Надпись синим карандашом оставила как была.
Потом взяла чистую коробку, положила в неё запись сегодняшнего эфира и раскрыла свою толстую тетрадь.
На новой этикетке она написала ровным диспетчерским почерком «Город на слух. Выпуск первый. Прямой эфир. Ведущая Лариса Ефимовна Соколова».
Подумала и добавила внизу два слова.
«Не стирать».
Старую и новую коробки она поставила на одну полку рядом.
Раньше эта надпись берегла голоса ночной смены. Теперь она сохраняла и её голос, который слишком долго считали подходящим только для распоряжений за закрытой дверью.
А вам приходилось слышать, что для нового дела вы уже не того возраста, хотя попробовать вам ещё даже не дали?