Несколько лет назад переходил дорогу рядом с мостом.
Летом было дело. Знаете, как хороши белые ночи в Петербурге? Удивительно они хороши своей необыкновенной белизной. Вроде бы солнышко село - а вроде и продолжает раскрашивать своими лучами силуэты старинных зданий, подсвечивать всё доброе и злое, что есть в этом мире.
И шла рядом через дорогу старушка. Заметно было, как тяжело ей даётся простая ходьба. Возраст перепахал лицо глубокой сеткой морщинок, старость согнула спину. Но существовало в её взгляде и шаткой походке какое-то удивительное достоинство.
Перед нами как раз мост разводили.
Со стороны Невы доносился глухой гул потревоженного морского чудовища. Огромные цепи скользили вдоль древних механизмов, заставляя происходить немыслимое - запертая река по воле людей открывала себя для кораблей, проходящих в сторону Балтики.
Старушка залюбовалась зрелищем и не заметила, как на пешеходный переход вылетел самокат со стоявшими на нём подростками. Злорадной молнией неслись они прямо на женщину, на своих трудовых плечах вынесшую все тяготы позднего социализма и ельцинского переходного экономического периода.
Шедший рядом со старушкой нелегальный мигрант на пару секунд засомневался. Затем, вероятно, вспомнил про оставленную в Самарканде мать. Видно было, как глубоко вдолблённое в голову почтение к старшим боролось с желанием притвориться степным тушканчиком.
Тушканчик на какое-то время проиграл. Мигрант выхватил кинжал, шатко шагнул вперёд, заслоняя собой пенсионерку. Но продолжавшие лететь прямо на них подростки стали кричать в сторону мигранта обидные слова - и дамасская сталь жалобно звякнула о мостовую, а несостоявшийся защитник бросился под ближайший поребрик.
Эх, горе-горюшко среднеазиатское...
Тогда я понял - кроме меня здесь больше никого нет. Ни крупицы страха за себя не было в моём израненом сердце. Только боль за старшее поколение и стыд за распустившуюся молодёжь.
Я достал из-за пояса топор, поднял над головой, широко расставил ноги и издал клич тронхеймских берсеркеров.
На борту летящего на нас самоката начались сомнения. Увидев это, я негромко процедил -
- Если вы хотите снести эту старушку, сначала вам придётся перелететь через меня. И те из вас, кто останутся со сломанными ногами, позавидуют тем, кто получит всего лишь лёгкие телесные повреждения.
...Они не доехали до нас какие-то три метра.
Широкий корпус занесло, самокат накренился, затем окончательно повалился на левый бок и заскрежетал рулём по мостовой, высекая весёлые искры. Пятеро подростков вывалились мне под ноги, еще двое перелетели через мост и скрылись на другом берегу Невы, в подъезде дома, в котором Грибоедов когда-то писал свои проникновенные письма жене перед отбытием в Тифлис.
По лицу старушки текли слёзы благодарности. Подростки жидким малиновым вареньем растеклись перед нашими ногами. Я убрал топор за пояс.
Рядом с нами лихо затормозила полицейская машина. Из двери высунулось веснушчатое лицо и я узнал старшего сержанта Тилишенко. Я прищурился и сказал -
- Едь дальше, Тилишенко. Я знаю, что ты за копейку любого отмажешь и всегда голосовал за Единую Россию. Не нужны нам в городе-герое такие герои.
Уезжая, Тилишенко недобро зыркнул на нас, как бы говоря - ну ничего, припомните ещё вы меня, пожалуюсь я на вас моей тёте, продажной судье из Краснодара - но рядом с нами затормозила вторая полицейская машина.
На мостовую ступил худощавый мужчина со стальным блеском в правом зрачке. Из-за своей принципиальности карьера младшего сержанта Кузнецова стопорилась, а жизнь впроголодь состарила его раньше времени.
- Опять самокатчики - мягко сказал Кузнецов - пакуем их в багажник. Скальд, подсоби. Да шибче, шибче. Видишь, мост уже почти развели. Я еще успею догнать тех, кто у Грибоедова спрятался.
Я помог сложить стонущих подростков в багажник, вложив одному в ладонь оторванную с мясом серьгу, а старушка махала вслед отъезжающему экипажу батистовым платочком.
Вокруг уже собралась толпа, они что-то говорили, жали мне руки и пытались совать деньги, но всё это мне было уже не важно.
Я знал, что в эту ночь одним самокатом на улицах нашего города стало меньше.
И мне было этого достаточно.
При написании этой удивительно правдивой истории ни одна нейросеть не пострадала. Автор, как обычно, пользуется исключительно естественным интеллектом.