— Клава, мне замуж срочно нужно! У тебя жениха на примете случайно нет?
— Римма, тебе через месяц шестьдесят лет будет, какое замуж?
— Обыкновенное! Чтоб с кольцами, с маршем Мендельсона и чтоб букет кидать не в три погибели, а гордо, через голову. Что я, хуже других? Вон Люська из пятой квартиры в прошлом году пошла, и ничего.
— Люська замуж за инвалида-колясочника пошла, потому что у него пенсия военного образца и трёшка в центре. Ты тоже так хочешь?
— Клава, ну почему сразу инвалида? Мне бы кого-нибудь... попрезентабельней. И чтоб глаза горели.
— У твоего Изольда Львовича глаза горели. Помнишь, чем дело кончилось?
— Изольда Львовича не трогай. Это было высокое чувство.
— Высокое чувство длилось, пока ты не узнала, что он всем обещал высокое чувство, включая буфетчицу из ЖЭКа. Римма, окстись. Зачем тебе в таком возрасте эта морока? Носки стирать, борщи варить, храп по ночам слушать?
— А затем! Затем, что я устала от одиночества! Сегодня утром с котом разговаривала, он мне ответил таким взглядом, будто я ему алименты задолжала. Понимаешь? Даже кот меня не уважает. А муж — это статус. Это когда в поликлинике не просто так «следующий», а «пропустите женщину с мужем». Это когда на лавочке ты не одна семечки лузгаешь, а с парой. Это когда в автобусе не просто пенсионерка с баулом, а с мужем.
— Ох, Римка. Может, тебе просто собаку завести? Хаски, например. И внимание, и активный образ жизни, и гулять два раза в день.
— Собака — это хорошо, но собака колечко не подарит. Собака не скажет, глядя в окно на закат: «Римма, а ведь жизнь прекрасна, когда ты рядом». Собака просто сожрёт мои любимые туфли и будет довольна. А я хочу, чтоб меня обожали. Слышишь, Клав, обо-жа-ли!
— Ладно, допустим, ты его найдёшь. Где вы будете жить? У тебя двушка, но в ней всё заставлено твоими фиалками и коллекцией фарфоровых слоников. Он туда просто не поместится.
— Потеснимся! Я могу сдвинуть слоников.
— Ты? Сдвинешь слоников? Да ты из-за слоника, которого тебе подарили на сорокалетие, чуть не развелась с Изольдом Львовичем!
— То было в прошлой жизни. Я сейчас гибкая. Я готова к компромиссам. Значит так, у тебя есть кто на примете или нет? Ты всё время по своим санаториям ездишь, там, говорят, целые полки одиноких дедов, свеженьких, только что с грядки.
— Дедов с грядки? Римма, ты хочешь замуж за огурец?
— Не цепляйся к словам. Просто найди мне кого-нибудь, а? Чтоб не пил, не курил, и чтоб зубы были свои.
— Зубы свои? У них в шестьдесят лет «свои зубы» — это уже музейный экспонат! Ты требования-то реалистичные выдвигай. Хорошо. Допустим, есть у меня один на примете...
— А ну-ка, ну-ка! — Римма пересела на краешек стула и подалась вперёд, чуть не смахнув с подоконника кактус. — Рассказывай!
— Есть у нас в санатории пенсионер, Эдуард Аркадьевич. Бывший военный, подтянутый, делает зарядку по утрам и всегда уступает место дамам в очереди за кефиром.
— Военный — это хорошо. Зарядка — ещё лучше. А что насчёт волос?
— С волосами полный порядок. Густые, седые, красивые. Правда, на груди.
— ?
— На голове — лысина, но он её особым образом укладывает три волосины с правого уха на левое. Это смотрится очень интеллигентно, если ветра нет.
— Уже неплохо. А сколько ему?
— Семьдесят два.
— Клава! Это разница в двенадцать лет! Я буду при нём как молоденькая!
— Ты и так молоденькая. Но есть нюанс. Эдуард Аркадьевич, когда ездил на рыбалку, у него там случился инсульт, не сильный, микро. Так вот, с тех пор он говорит на трёх языках, но ни одного не помнит до конца. Вставляет в разговор.
— То есть как это?
— А вот так. Приходит в столовую и говорит: «Будьте любезны, мадам, плесните мне этого, как его, шурпа-мурпа, ихь бин зеер голоден, май нейм из Эдик, шерше ля фам, компот». Официантки его обожают.
— Поэтично. А что по хозяйству?
— Мастер — золотые руки. Прошлой зимой решил повесить полочку, просверлил соседям стену насквозь. Теперь у нас есть общая вентиляция и дружба семьями. Полочка, правда, упала, но он не расстроился, сказал, что такова была его гравитационная концепция.
— Концепция — это по-нашему. А как он к женщинам относится?
— Как эмир. В прошлый заезд ухаживал за тремя дамами одновременно. Одной носил апельсины, другой читал Блока, а третьей — просто загадочно улыбался из беседки. Разоблачили его, когда они все трое столкнулись у него в номере, пока он пытался сделать вид, что заснул летаргическим сном и ничего не помнит. Скандал был, вывозили его через чёрный ход, завернутым в тюль.
— Ого! Ловелас!
— Ловелас-пенсионер. С остеохондрозом. Но он и это обыгрывает: говорит, не может низко кланяться перед дамой из-за старых боевых ранений в спину. Врёт, конечно, радикулит обычный, но дамы тают.
— Клава, это судьба! Срочно звони! Я беру этого Эдуарда!
— Римма, ты подумай. У вас дома кот с гонором, фиалки по всей квартире и слоники. А тут Эдик с гравитационной концепцией, тремя языками и тюлем. Вы ж через неделю друг друга покусаете!
— Не покусаем. Мы будем как в индийском кино — страсти, песни, танцы под радиолу и битва характеров. По крайней мере, скучно не будет. Так, когда мы можем его увидеть? Мне нужно платье подобрать, легкомысленное, но скромное. И духи. У тебя «Красная Москва» ещё осталась?
— Осталась. Но может, лучше сразу скорую заказать? Для всех участников?
— Не каркай! Лучше подай вон тот журнал мод восемьдесят пятого года, я выкройку вспомню. И дай мне адрес санатория этого лысого сердцееда. Я ему напишу письмо, от руки, каллиграфическим почерком. Пусть знает, с кем имеет дело!
— О господи... — Клава устало опустилась на табурет. — А если он тебе не понравится?
— Тогда мы его тебе пристроим. Чего пропадать мужику, верно? Ты-то у нас тоже в активном поиске, только не признаёшься.
— Я?! Да мне моего пенсионного удостоверения и кроссвордов хватает! Я замуж больше ни ногой!
— Ага, это ты сейчас так говоришь. А как увидишь Эдуарда Аркадьевича в галстуке, читающего Бодлера на табурете, так и запоешь! Всё, Клавдия, не отвлекай, я пошла эпистолярным жанром заниматься!
Римма решительно схватила сумочку и направилась к двери, напевая себе под нос: «Он приедет, моя крошка, он подарит мне сапожки...».
Клава тяжело вздохнула, взяла телефонную трубку и начала набирать номер Эдуарда Аркадьевича с твёрдым намерением предупредить его о надвигающейся катастрофе. Но в трубке было занято — видимо, эмир уже читал кому-то Блока.