Однажды с Россией случился Пушкин. С Пушкиным случился Дантес, а с ними двумя — Наташа Гончарова. Такая кривая дорожка привела к коллективной поэтической травме, а российская поэзия на время погрузилась в сумерки. Однажды с моим сыном случился Пушкин. Александр Сергеевич настолько плотно вселился в душу ребенка, что каждый вечер перед сном мы переписывали историю отечественной литературы. В нашей версии сын героически спасал поэта от трагической гибели: выбивал пистолет из рук Дантеса то рукой, то ногой, а то и всем собой. После этого Пушкин был обязан прожить долгую и счастливую жизнь и как-то уж собрать свои кости в гости. Почти настоящий светофор, знаете ли, сам себя не посмотрит. Конфета, отнятая у матери, сама себя не съест. Поторапливайтесь, сударь. Со временем увлечение стало приобретать материальные формы. На полках росло количество книг, на стенах — плакатов. На сыне появился костюм, а следом и парик. В какой-то момент я перестала задавать вопросы и просто наблюдала, как в нашей квартире формируется Александр Сергеевич. Пушкин отказывался есть кашу, слишком долго смотрел мультфильмы, отрицал чистку зубов, как пережиток современности. В нашей семье крепко засела фраза: — А носки Пушкин убирать будет? История русской литературы явно шла по альтернативному пути развития. И уткнулась в объявление о празднике ко Дню русского языка в городском парке. — Мама! Это же фестиваль Пушкина! Не знаю, как празднуют фестивали поэта. Моё воображение рисовало беспорядочную влюбленность в красивых женщин, карточные долги и Арин Радионовон с кружками. Сын же понял одно — идти нужно в костюме. А там уж и в остальное погрузимся. Непроработанная мать прошла через восемнадцать стадий отрицания. Закомплексованная девочка внутри вопила, что над сыном будут смеяться, что жить нам в этом районе еще десяток лет, а мы уже и так наследили на тридцать. Я раз за разом уточняла у сына: точно ли он пойдет и точно ли в костюме? Ответ сына звучал всё убедительнее, а я не привыкла спорить с русской литературой. Из дома мы выходили с разным багажом. Я — с тревогой, сын с достоинством. На лифте спускаться не стали — с каждым пролетом лестницы повышается шанс встретить поклонников поэта. Нельзя не дарить людям радость, мы же вручали ее намеренно. На входе у парка появились красные флаги, стояли люди с официальными лицами и микрофонами. “Фестиваль Пушкина” оказался частью предвыборной кампании КПРФ. Никогда не думала, что между поэтом и коммунизмом так мало шагов.Маленькая девочка внутри меня голосом пародировала чаечку, взрослый человек снаружи моментально принял решение об эвакуации. Но в этот раз коммунисты своего не отдали. Егора заметили и к нему потянулась толпа восторженных женщин. Магия Александра Сергеевича, пусть и поддельного, действовала безотказно. Не смущали возраст поэта, ни его рост, ни кроссовки под сюртуком. Одна попросила сфотографироваться, вторая сообщила, что очень любит его стихи, третья наглаживала его плечо и просила: — Береги себя, Сашенька. К этому моменту Егор уже настолько освоился в роли, что лишь благосклонно кивал и принимал любовь народа как нечто само собой разумеющееся. Я поняла, что Пушкин прибыл.— Какие у вас замечательные сказки! — Спасибо. — Мы на них выросли! — Очень приятно. — Такой талант! — Благодарю. Сам Егор держался скромно, но с достоинством. Примерно так, наверное, выглядел бы настоящий Пушкин, если бы неожиданно оказался на празднике спустя двести лет после собственной смерти. Мать оттерли подальше, сына захватила толпа и повела на торжественное приветствие. Сделано это было с такой искренней любовью к русской литературе, что было неудобно вмешиваться в этот интимный процесс. В глубине души я их даже понимала - не каждый день в обычном ивановском парке можно встретить национальное достояние. Через несколько минут ведущий объявил: — А сейчас на сцену мы приглашаем нашего юного Александра Сергеевича! Егор услышал свое имя и немедленно пошел. Через клумбы, мимо памятников, в противоположную сторону от сцены. Организаторы занервничали и отправили группу перехвата, чтобы скорректировать литературный маршрут. Для меня же ничего удивительного в этом не было. Все великие русские писатели искали собственный путь. Сын просто начал немного раньше. Ведущий долго говорил о любви к русскому языку, культурному наследию и важности воспитания подрастающего поколения. Подрастающее поколение в это время сияло от счастья — его благодарили, хвалили, ставили в пример, аплодировали. Казалось, еще немного — и ему вручат партийный билет. По дороге домой Егор отрабатывал радио и дневную повестку: — Мам, видела, как все радовались? — Видела. — Потому что Пушкина любят. И тут мне вдруг стало очень спокойно. Последние несколько дней я боролась не с Егором, не с Пушкиным и не со всем этим культурным наследием. Я боролась с собой — рисовала картины общего позора и откладывала процент зарплаты на психолога для сына. А получилось наоборот. Потому что если кого и можно случайно привести на предвыборное мероприятие, а он выйдет оттуда еще более счастливым, чем пришел, то только ребенка. И оказалось, Пушкина.