Галина два года терпела брата мужа в своей квартире. Кормила, стирала, молчала. А потом нашла конверт, и всё, что она знала о своей семье, перевернулось за одну минуту.
Галина нашла конверт в кармане зимней куртки мужа, когда убирала её в шкаф. Плотный, белый, без обратного адреса. На лицевой стороне чернилами: «Виталию Сергеевичу, лично в руки».
Она повертела его в пальцах. Бумага была гладкая, дорогая, не из тех, что продают в почтовых отделениях. Галина положила конверт на полку и закрыла шкаф.
Три часа она не могла усидеть на месте. Мыла пол, хотя мыла его утром. Перебрала крупы в шкафчике. Дважды проверила, выключена ли плита.
А потом вернулась к шкафу и открыла конверт.
Но чтобы понять, что было в том конверте и почему он перевернул всё, надо вернуться на два года назад.
Виталий пришёл с работы в пятницу, сел за стол и сказал:
- Лёха приедет. Поживёт у нас немного.
- Немного это сколько? - спросила Галина, не оборачиваясь от плиты.
- Ну, пока не встанет на ноги. У него с Олей всё, развод. Квартира ей остаётся.
- А снимать?
- Галь, он мой брат.
Она выключила конфорку. Борщ булькнул последний раз и затих. Галина вытерла руки полотенцем, аккуратно сложила его вчетверо и повесила на крючок.
- Ладно, - сказала она.
Это «ладно» стоило ей двух лет жизни.
Алексей приехал в воскресенье вечером. С одним чемоданом и спортивной сумкой, из которой торчал угол ноутбука. Ему было тридцать девять, на четыре года младше Виталия. Широкие плечи, рост под метр восемьдесят пять, нос с горбинкой, как у всех мужчин в их семье. Глаза светло-серые, почти прозрачные, и манера смотреть чуть мимо собеседника, будто всё время думая о чём-то своём.
- Галюнь, спасибо, что пустила, - он обнял её у порога, обдав запахом табака и мятной жвачки.
- Проходи, - Галина отступила на шаг. Она не любила, когда её обнимали без предупреждения.
Виталий показал брату комнату. Бывший кабинет Галины, где стоял её швейный стол, где она по вечерам шила шторы на заказ. Стол пришлось перенести на балкон.
- Временно, - сказал Виталий, перехватив её взгляд.
Она кивнула. Балкон был застеклён, но не утеплён. В ноябре шить там было невозможно. Пальцы коченели через десять минут.
Первую неделю Алексей вёл себя тихо. Уходил утром, приходил поздно. На кухне мыл за собой чашку и тарелку. Галина думала: может, обойдётся.
На вторую неделю он потерял работу. Или, как он сам выражался, «отпустил ситуацию».
- Мне нужно перезагрузиться, - объяснил он Виталию за ужином. - Понять, чего я хочу от жизни.
Галина молча разлила суп по тарелкам. Ей было тридцать пять. Она точно знала, чего хочет от жизни: чтобы чужой мужчина не сидел в её квартире в трусах и не рассуждал о перезагрузке.
Но она промолчала. Потому что Виталий смотрел на брата с такой теплотой, с какой давно не смотрел на неё.
- Лёх, не парься, разберёшься, - Виталий хлопнул его по плечу. - Главное, ты здесь. Мы семья.
Семья. Галина убрала тарелки и пошла мыть посуду. Горячая вода текла по пальцам, и она считала капли с крана, чтобы не считать дни до того момента, когда деверь съедет.
Месяц. Два. Три.
Алексей не съезжал. Он устроился на какие-то разовые подработки, но денег в общий бюджет не вносил. Виталий об этом не заговаривал. Галина заговорила один раз.
- Вить, может, он хотя бы за продукты будет скидываться?
- Галь, ему сейчас тяжело. Дай человеку оклематься.
- Три месяца. Сколько ещё оклёмываться?
- Ты что, считаешь? Это мой брат, Галина.
Он назвал её полным именем. Это значило: разговор окончен. Она знала этот тон. Стена, за которую не пройти. Виталий был человеком мягким во всём, кроме одного: семья, его кровная семья, была для него неприкосновенна.
Галина не стала спорить. Она пошла на балкон, где теперь стоял её швейный стол, накинула плед на плечи и взялась за недошитую штору. За окном моросило, и ткань казалась влажной на ощупь, хотя это, конечно, было не так.
Алексей не был плохим человеком. Вот что её злило больше всего. Был бы он хамом, пьяницей, грубияном, она бы давно поставила ультиматум. Но он был обаятельным, мягким, немного рассеянным. Забывал выключить свет в ванной. Оставлял мокрое полотенце на стиральной машинке. Ел последний йогурт из холодильника и искренне удивлялся:
- Ой, это был последний? Прости, Галюнь, я куплю.
Никогда не покупал.
Он мог два часа рассказывать Виталию про криптовалюту, блокчейн и пассивный доход, пока Галина убирала квартиру. А когда она проходила мимо с пылесосом, поднимал ноги и продолжал говорить, не прерываясь.
Её бесила не наглость. Бесила эта фантастическая, непробиваемая беззаботность человека, который живёт за чужой счёт и не видит в этом проблемы.
Рита, подруга, с которой Галина каждую субботу ходила на рынок, слушала и качала головой.
- Ты чего молчишь-то? Скажи мужу: или он, или я.
- Не могу. Виталий не поймёт. Для него это предательство.
- А то, что ты на балконе в ноябре шьёшь, это не предательство?
Галина перебрала помидоры на прилавке. Один был мягкий, переспелый, с тёмным пятном у плодоножки. Она положила его обратно.
- Рит, ты не понимаешь. Он правда его любит. По-настоящему. Как брата.
- А тебя?
Галина не ответила. Выбрала четыре помидора, плотных, ровных, и протянула продавщице пакет.
Рита знала, когда не надо настаивать. Они пошли дальше, мимо рядов с зеленью и мёдом, и больше в тот день про Алексея не говорили.
Новый год они встречали вчетвером: Галина, Виталий, Алексей и мать братьев, Зинаида Павловна, которая приехала из Калуги на праздники. Женщине было шестьдесят семь, сухонькая, с тонкими губами и привычкой поджимать их после каждого предложения, будто ставя печать.
- Лёшенька, ты бы побрился к столу, - сказала она сыну, оглядывая его трёхдневную щетину.
- Мам, это стиль, - он рассмеялся и чмокнул её в макушку.
Зинаида Павловна повернулась к Галине.
- А оливье у тебя с горошком или без?
- С горошком.
- Виталик любит без.
- Виталий любит с горошком. Мы женаты восемь лет.
Свекровь поджала губы и промолчала. Галина отошла к плите. Руки чуть дрожали, и она сжала пальцами край фартука, пока не перестали.
За столом Алексей рассказывал, как планирует открыть своё дело. Что-то связанное с онлайн-курсами по личной эффективности. Виталий слушал, кивал. Зинаида Павловна смотрела на младшего сына с обожанием.
- Вот увидите, через полгода я встану на ноги.
Он говорил это с такой убеждённостью, что на секунду даже Галина поверила. Но только на секунду. Потому что «полгода» он говорил уже четвёртый месяц.
Куранты пробили. Они чокнулись. Галина загадала одно: чтобы к следующему Новому году в этой квартире жили только двое.
Январь, февраль, март. Алексей никуда не делся.
Он начал приводить друзей. Не часто, раз или два в неделю, но каждый раз Галина, вернувшись с работы, заставала в гостиной чужих людей с пивом и чипсами. Крошки на диване. Следы кроссовок в коридоре. Запах табака, хотя курить в квартире было нельзя.
- Лёш, ты куришь в комнате?
- Нет, это Женёк на балконе. Я открыл дверь проветрить.
На балконе. На её балконе, где стоял швейный стол, где лежала ткань, которую она покупала за свои деньги. Галина зашла туда. На подоконнике стояла пепельница из-под крышки от банки. Пепел просыпался на недошитую штору, оставив серые разводы на бежевом льне.
Она стояла и смотрела на эти разводы. Потом аккуратно свернула ткань, убрала в пакет и унесла в спальню. Больше на балконе она не шила.
Виталий работал. Много работал. Он был инженером-проектировщиком, сдавал объект за объектом, приходил в девять вечера и падал на диван с тарелкой в руках.
- Как день? - спрашивала Галина.
- Нормально. А у тебя?
- Нормально.
Они оба знали, что это неправда. Но разговор о брате неизбежно приводил к стене, и Галина устала биться об неё лбом.
Она стала замечать, что всё реже смотрит на мужа. Не от злости, нет. От усталости. Той, которая копится не днями, а месяцами, и однажды ты понимаешь, что просто не хочешь поднимать глаза, когда он входит в комнату.
Вечерами она ложилась первой. Отворачивалась к стене, натягивала одеяло до подбородка и слушала, как за стеной Алексей разговаривает по телефону, смеётся, роняет что-то на пол.
Однажды она поймала себя на мысли: «Я живу в чужом доме.» И испугалась, потому что дом был её.
Весной Галина взяла больше заказов. Шторы, покрывала, наволочки. Шила по вечерам и в выходные, теперь на кухне, потому что балкон был потерян. Ткань лежала на столе, нитки висели на спинке стула, и Алексей каждый раз, заходя за чаем, смотрел на это хозяйство с лёгким недоумением.
- Галюнь, а нельзя это куда-нибудь убрать? Мне чайник не достать.
- Чайник слева.
- А, точно. Спасибо.
Он наливал чай и уходил. А она смотрела ему в спину и чувствовала, как что-то сжимается в солнечном сплетении, будто кто-то медленно закручивает кран.
Она не знала, как это называется. Не злость и не обида. Что-то более тихое. Как когда долго несёшь тяжёлую сумку и руки ещё держат, но ты понимаешь: скоро уронишь. И не сможешь поднять.
В мае Алексей заявил, что нашёл работу. Настоящую, с договором.
- Менеджер по продажам. Офис на Бауманской. Зарплата нормальная.
Виталий обнял его. Галина стояла в дверях кухни и смотрела, как они хлопают друг друга по спинам, два крупных мужчины в тесном коридоре.
- Ну вот, видишь, - сказал Виталий, повернувшись к ней. - Я же говорил, всё наладится.
Она кивнула. Внутри поднялось что-то похожее на надежду, робкое, ненадёжное, как первая зелень на газоне после зимы.
Алексей начал уходить по утрам и возвращаться к семи. На третью неделю принёс продуктов. На четвёртую дал Виталию деньги «за коммуналку». Галина видела купюры на тумбочке в прихожей и почувствовала, как что-то в груди отпускает, совсем немного, как если чуть ослабить затянутый ремень.
Но съезжать он не собирался. И Виталий не заговаривал об этом.
Лето прошло в странном равновесии. Алексей работал, приходил, ужинал, смотрел что-то на ноутбуке. Виталий работал, приходил, ужинал, засыпал на диване. Галина работала, шила, готовила, убирала.
Они были как три колеса на одной оси. Крутились, не мешая друг другу, но и не касаясь.
В августе Алексей познакомился с какой-то Ниной. Стал уходить по выходным. Возвращался с запахом незнакомых духов и рассеянной улыбкой.
- Может, он к ней переедет, - сказала Галина Виталию, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
- Может. Не торопи.
Она не торопила. Она ждала. Как ждёшь автобус на холодной остановке: знаешь, что придёт, но не знаешь когда, и ноги уже не чувствуешь.
Осенью Нина исчезла. Алексей снова стал мрачным, молчаливым. Сидел в комнате, не выходил до обеда. Подработки прекратились, основная работа тоже.
- Меня сократили, - объяснил он коротко.
Виталий кивнул.
- Ничего, найдёшь другую.
Галина стояла у раковины и мыла яблоко. Она мыла его очень долго, пока кожица не стала скрипеть под пальцами.
Вечером, когда Виталий уже лёг, она села на кухне в темноте. За окном горели фонари, и их свет ложился на линолеум косыми полосами. Из комнаты Алексея доносился стук клавиш: он снова сидел в интернете.
Год и восемь месяцев. Она посчитала. Год и восемь месяцев этот человек живёт в её доме. Ест её еду. Спит на её постельном белье. Занимает её комнату.
И муж считает это нормальным.
Галина встала, налила воды, выпила стоя у окна. Стакан чуть стукнул о раковину, когда она его поставила. Тихий звук в тихой квартире.
К зиме всё стало хуже. Алексей снова не работал. Деньги, которые он давал летом, оказались единственными за весь год. Галина вела тетрадь расходов, она завела её ещё в первый год брака, и цифры не врали: на Алексея уходило около двенадцати тысяч в месяц. Еда, вода, электричество, стиральный порошок.
Она показала тетрадь Виталию.
- Вить, посмотри.
Он посмотрел. Перелистал страницы. Положил тетрадь на стол.
- И что?
- Двенадцать тысяч в месяц. За два года это почти триста тысяч.
- Ты хочешь, чтобы я брату счёт выставил?
- Я хочу, чтобы он жил отдельно.
- Галь, куда он пойдёт? У него ни денег, ни жилья.
- Это не моя проблема, Вить.
Он посмотрел на неё так, будто она сказала что-то непристойное. И Галина вдруг увидела: для него это именно так и звучало. Непристойно. Выгнать брата.
- Мы семья, - повторил он ту фразу, которую она слышала десятки раз.
- Мы с тобой тоже семья, - сказала она тихо. - Или уже нет?
Он не ответил. Встал и ушёл в комнату. Дверь закрыл не громко, но плотно, до щелчка.
Галина сидела за столом и смотрела на тетрадь с цифрами. Цифры расплывались. Она моргнула, закрыла тетрадь и убрала её в ящик.
После того разговора между ними образовалась трещина. Не ссора. Трещина. Они говорили о бытовом: что купить, когда отдать машину в сервис, не забыть заплатить за интернет. Но под этими словами была пустота, и оба старались не наступать на неё, как обходят тонкий лёд на тропинке.
Галина стала задерживаться на работе. Она работала администратором в медицинском центре, и после смены иногда сидела в пустом кабинете, просто чтобы не идти домой. Листала телефон, пила чай из автомата, смотрела, как за окном темнеет.
Однажды коллега Марина, женщина на десять лет старше, с короткой стрижкой и привычкой говорить прямо, заметила:
- Ты чего тут сидишь?
- Просто отдыхаю.
- Галь, я тоже так «отдыхала». Три года. Пока не поняла, что отдыхаю от собственного дома.
Галина молча допила чай и выбросила стаканчик. Марина не стала продолжать.
В феврале, почти ровно через два года после приезда Алексея, Галина убирала зимние вещи в шкаф. Куртка Виталия, тяжёлая, тёмно-синяя, с воротником из искусственного меха. Она проверила карманы, как делала всегда: муж забывал там всё, от чеков до ключей.
В правом кармане лежал конверт.
Плотный. Белый. Без обратного адреса. «Виталию Сергеевичу, лично в руки.»
Она положила его на полку. Закрыла шкаф.
Три часа перебирала крупы, мыла пол, проверяла плиту.
А потом открыла.
Внутри было два листа. Первый, напечатанный на принтере, с подписью нотариуса и печатью. Второй, написанный от руки, мелким почерком, который Галина не узнала.
Она начала с рукописного.
«Виталий, я долго думала, писать тебе или нет. Решила написать, потому что Лёша никогда не скажет правду сам. Он не может. Не потому что плохой. Потому что стыдно.»
Письмо было от Оли. Бывшей жены Алексея.
«Когда мы разводились, квартира осталась мне. Это правда. Но Лёша получил компенсацию. Мы продали дачу его родителей, которую они оформили на него. Его доля составила два миллиона триста тысяч. Он получил деньги в марте, через два месяца после того, как переехал к вам.»
Галина перечитала абзац дважды. Буквы расплывались, и она поднесла листок ближе к свету.
«Он потратил деньги за полтора года. Я не знаю на что. Криптовалюта, какие-то курсы, ставки. Я не уверена. Но деньги были, Виталий. Он мог снять квартиру в первый же месяц. Он выбрал не снимать.»
Руки стали ватными. Галина положила письмо на стол и прижала ладони к столешнице, чтобы унять дрожь.
Второй лист. Нотариальная копия договора купли-продажи дачного участка. Дата: март, два года назад. Сумма: четыре миллиона шестьсот тысяч. Покупатель. Продавец: Алексей Сергеевич Гордеев. Доля продавца: пятьдесят процентов.
Два миллиона триста тысяч. Он получил их через два месяца после того, как поселился у них. И не сказал ни слова.
Галина сидела за столом и смотрела на эти листы. За стеной Алексей разговаривал по телефону, голос его доносился приглушённо, неразборчиво, как из-под воды. В кухне тикали часы. Кран, который Виталий обещал починить третий месяц, ронял каплю за каплей.
Два года. Два года она спала у стены, терпела мокрые полотенца, пепел на своих шторах, крошки на диване, чужих людей в своей гостиной. Два года слушала про перезагрузку, пассивный доход и вставание на ноги. Два года её муж говорил: «Мы семья».
А его брат имел два миллиона триста тысяч рублей на счету и просто не хотел тратить их на собственную жизнь. Зачем, если есть Виталий и Галина? Зачем платить за квартиру, если можно жить бесплатно?
Она встала. Ноги держали, хотя казалось, что не должны. Подошла к окну. За стеклом шёл мокрый снег, фонарь освещал двор, и машины стояли в ряд, покрытые грязной коркой.
Вопрос был не в Алексее. Вопрос был в Виталии.
Знал ли он?
Виталий вернулся в восемь. Повесил куртку на вешалку, не на ту, где был конверт, на другую. Разулся. Прошёл на кухню.
- Есть горячее?
- Суп в кастрюле.
Он налил. Сел. Ел, уткнувшись в телефон. Галина стояла у стены, прислонившись спиной, и смотрела на него. Руки сложила на груди, не потому что злилась, а потому что не знала, куда их деть.
- Вить.
- М?
- Положи телефон.
Он поднял глаза. Что-то в её голосе, видимо, зацепило, потому что он положил телефон экраном вниз и отодвинул тарелку.
- Что случилось?
Она достала конверт из кармана халата. Положила на стол между ними. Виталий посмотрел на конверт, и его лицо изменилось. Не сразу. Сначала глаза стали чуть уже, потом складка между бровей обозначилась резче, и он медленно втянул воздух через нос.
- Ты открыла.
- Я открыла.
- Это было адресовано мне.
- А я два года живу с твоим братом в одной квартире. Мне, наверное, можно.
Он взял конверт. Достал листы. Читал долго, хотя текста было немного. Галина смотрела, как его пальцы сжимают бумагу, белея на сгибах.
- Ты знал? - спросила она.
Тишина. Кран уронил каплю.
- Вить. Ты знал?
- Нет, - он поднял голову. Глаза были другие, тёмные, будто свет в них кто-то убавил. - Нет, Галь. Не знал.
Она ему поверила. Не потому что хотела. Потому что увидела: ему больно. Настоящая, некрасивая боль, от которой люди не плачут, а молча сидят и смотрят в одну точку.
Он смотрел на договор купли-продажи. На сумму. На дату.
- Март, - сказал он хрипло. - Он два месяца жил у нас. И получил деньги.
- Да.
- Два миллиона триста.
- Да.
Виталий закрыл глаза. Потёр лицо обеими руками. Когда убрал ладони, лицо было красным, и на виске билась жилка.
- Я позову его, - сказал он.
- Подожди.
- Что?
- Я хочу, чтобы ты сначала ответил мне.
Он смотрел на неё и ждал.
- Два года я говорила тебе, что мне тяжело. Что я хочу, чтобы он уехал. Каждый раз ты отвечал: «Мы семья». Ты выбирал его. Каждый раз.
Он открыл рот и закрыл.
- Мне не нужно, чтобы ты сейчас злился на Алексея. Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня и сказал: ты слышишь то, что я говорю. Потому что два года ты не слышал.
Кухня была маленькая. Пять шагов от стены до стены. Но расстояние между ними в ту минуту казалось огромным.
Виталий сидел с опущенными плечами. Ложка в тарелке остывшего супа не двигалась. Он долго молчал, и Галина уже начала думать, что он промолчит, как всегда.
- Прости, - сказал он. - Прости, Галь.
Два слова. Она ждала их два года.
Он позвал Алексея. Тот вышел в коридор, в футболке и спортивных штанах, с телефоном в руке.
- Чего?
Виталий протянул ему листок с нотариальной копией. Алексей взглянул и побледнел. Медленно, как в замедленной съёмке: сначала лоб, потом щёки, потом губы стали серыми.
- Откуда это? - голос был тихий, другой, незнакомый.
- Оля прислала.
Алексей прислонился к стене. Телефон он так и не опустил, держал у бедра, экран светился.
- Вить, я всё объясню.
- Объясни.
- Это были другие деньги. Ну, формально мои, да, но я вложил их. В проект. Который не выстрелил.
Галина стояла в дверях кухни. Молча.
- В какой проект? - спросил Виталий.
- Ну... онлайн-платформа. Обучающая. Я же рассказывал.
- Два миллиона триста тысяч. В обучающую платформу.
- Там были люди. Команда. Обещали вернуть.
- И?
- Не вернули.
Виталий встал. Он был на полголовы ниже брата, но в ту секунду казался выше.
- Ты два года жил у нас. Ел за наш счёт. Спал в комнате моей жены. Я работал, чтобы тебя кормить. А у тебя были деньги.
- Были. Месяц были. Потом я вложил.
- Через месяц, Лёша. Через месяц ты мог снять квартиру. Ты выбрал не снимать.
Алексей опустил глаза. Телефон наконец-то погас. Стало видно, что у него дрожит подбородок, и он зажал его ладонью.
- Мне было страшно, - сказал он. - Один. В чужой квартире. После Оли. Мне было страшно, Вить.
- А Галине было не страшно?
Алексей не ответил. Впервые за два года в квартире стало по-настоящему тихо. Не потому что все молчали. Молчали и раньше. Но раньше молчание было привычным. Сейчас оно было другим. Тяжёлым. Как предмет, который нельзя сдвинуть.
Алексей съехал через пять дней. Снял комнату в коммуналке на «Авиамоторной». Забрал чемодан и спортивную сумку, ту самую, из которой когда-то торчал угол ноутбука.
У двери он обернулся.
- Галюнь, прости.
Она стояла в коридоре и смотрела на него. Куртка застёгнута криво, шарф свисает с одного плеча. Серые глаза смотрели мимо, как всегда, чуть в сторону.
- Ты два года жил за мой счёт, Лёша. Не за наш. За мой. Потому что деньги Виталия, это и мои деньги. И моё время, которое я тратила на тебя, это тоже деньги.
Он кивнул. Открыл дверь. Вышел.
Замок щёлкнул.
Первый вечер без него был странным. Галина ходила по квартире и не узнавала её. Комната Алексея стояла пустой: кровать, тумбочка, стул. Пахло его одеколоном, сладковатым, с нотой кожи, и она открыла окно, хотя на улице было минус семь.
Виталий сидел в кухне.
- Поставь чайник, - попросила она.
Он поставил. Достал две кружки. Не три. Две.
Галина села напротив. Чай был горячим, и она грела об кружку ладони, которые никак не могли согреться.
- Ты на меня злишься? - спросил Виталий.
- Я устала на тебя злиться, Вить. Я два года злилась. Больше не хочу.
- Что тогда?
- Не знаю. Мне нужно время.
- Сколько?
- Не знаю.
Он кивнул. Они пили чай, и между ними было расстояние, измеримое не в шагах, а в месяцах, которые нужно будет прожить заново, чтобы снова оказаться рядом.
Галина посмотрела в окно. Снег перестал. Фонарь светил ровно, без мерцания, и на снегу лежали чёткие тени деревьев.
Через неделю она перенесла швейный стол обратно в комнату. Расставила катушки, разложила ткани, повесила на стену сантиметровую ленту. Села на стул и провела ладонью по столешнице. Дерево было шершавым, тёплым от батареи, стоявшей рядом.
За дверью Виталий разговаривал по телефону. С братом. Она слышала обрывки.
- Нет, Лёш. Не сейчас. Дай нам время.
Галина взяла ножницы и начала кроить. Ткань поддавалась легко, с ровным шорохом, как всегда. Линия шла прямо.
Она не знала, что будет дальше. С мужем, с братом мужа, с их отношениями, которые два года были не отношениями, а перетерпеванием. Не знала, простит ли до конца. Не знала, сможет ли снова смотреть на Виталия без этой тяжести внутри, без вопроса: а если снова? а если опять выберет не меня?
Но ткань лежала ровно. Ножницы резали точно по меловой линии. И комната была её.
Этого пока хватало.
Конверт она не выбросила. Убрала в тетрадь с расходами, между страницами с цифрами. Не как улику. Не как оружие.
Как напоминание.
Тетрадь лежала в верхнем ящике комода. Галина закрыла его и пошла на кухню ставить чайник.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: