Как музыка Шостаковича пережила диктатуру и стала хроникой эпохи страха

Шостакович, несмотря на свой необыкновенный талант, жил в постоянном страхе под тиранией красного террора Сталина. По словам Соломона Волкового, в своих мемуарах «Свидетельство», вывезенных из страны тайным путём, Шостакович сказал: «Перспектива казни была темой, которая мучила меня всю жизнь». Первый кризис: гром «Правды» В ночь на 26 января 1936 года Большой театр в Москве сиял огнями. Опера «Леди Макбет Мценского уезда» шла в 97‑й раз — невероятный успех для современного произведения. Но никто не заметил, что в одной из лож незаметно заняли места несколько человек, среди них был Сталин. Он никого не предупредил заранее, и никакой торжественной церемонии приветствия не было. Он просто сидел там, в полумраке ложи, наблюдая за всем, что происходило на сцене. Два дня спустя, 28 января, газета «Правда» опубликовала на первой полосе анонимную редакционную статью под заголовком «Хаос, а не музыка». Это был не музыкальный обзор, а скорее оценочное суждение: «С самого начала оперы слушателя ошеломляет непрерывная, намеренно созданная какофония вульгарных и хаотичных звуков. Эту музыку невыносимо слушать, и её невозможно запомнить». Все знали, кто продиктовал эту статью. Шостаковичу тогда было 29 лет. Он был вдали от дома, когда услышал о статье от друга и дрожащими руками развернул газету. Он впитывал каждое слово. В течение следующих нескольких дней «Правда» развернула шквал нападок, опубликовав ещё несколько статей, в которых критиковались другие его произведения. Эти оперы были немедленно сняты во всех театрах. Его монументальная Симфония № 4, репетиции которой уже шли полным ходом, была тихо снята, чтобы спасти ему жизнь. Она оставалась неисполняемой в течение четверти века. Шостаковича не арестовали. Это, по сути, было более изощрённой формой пытки, потому что он не знал, что произойдёт дальше. В те дни, если кого-то клеймили «врагом народа», обычно следующим пунктом назначения была тюрьма на Лубянке, затем Сибирь, а потом — тишина. Каждую ночь он спускался вниз и садился у лифта не для того, чтобы выйти, а чтобы ждать там — он не позволял своей семье открывать дверь, потому что тайная полиция имела обыкновение стучать поздно ночью. Если ему суждено было быть арестованным в тот день, он не хотел, чтобы его жена и дети стали свидетелями этого. Он ждал так больше года. Каждую ночь он собирал у своей кровати небольшую сумку, в которой лежало несколько комплектов сменной одежды и туалетные принадлежности — на случай, если его арестуют в любой момент. «Пятая симфония»: компромисс или код? В 1937 году Советский Союз переживал свой самый мрачный сезон. Большой террор достиг своего пика. Каждый день люди исчезали из учреждений, квартир и очередей за хлебом. Маршалов армии расстреливали, членов Академии наук отправляли в ссылку, а писатели, режиссёры и дирижёры один за другим погружались в молчание. Близкий друг Шостаковича, маршал Красной армии Михаил Тухачевский, который его поддерживал, был арестован и вскоре расстрелян. Другой его товарищ, театральный режиссёр Всеволод Мейерхольд, двигался к той же судьбе. Каждое исчезнувшее имя когда‑то было частью его жизни. В одну из таких ночей он сел за пианино и начал сочинять Пятую симфонию. Он точно знал, какой должна быть эта музыка: она должна звучать как исповедь человека, возвращающегося с пути заблуждений и вновь обретающего свет и силу. Власти должны были услышать именно это. Иначе он не знал, сколько ещё сможет держаться. Но он также понимал, что не может сочинить откровенную ложь. 21 ноября 1937 года в Ленинграде состоялась премьера Пятой симфонии. В середине третьей части, адажио, люди начали плакать. Не один человек, а весь зал, волнами, почти не в силах сдержать слёзы. Это были люди, которые только что видели, как уводили их соседей, которые только что сожгли дневники, способные их скомпрометировать, которые только что поставили свои подписи под каким-то доносом. Что они услышали в этом адажио, знали только они сами. И власти услышали то, что хотели услышать: произведение раскаявшегося музыканта, осознавшего свои ошибки. Симфония имела оглушительный успех. По словам дирижёра оркестра, весь зал встал и аплодировал полчаса. Шостаковича восстановили в должности. Много лет спустя, когда его спросили, что на самом деле он хотел сказать в симфонии, он долго молчал, а затем сказал: «Я думал, люди сами догадаются». Второй кризис: выговор 1948 года В 1945 году нацистская Германия рухнула, Советский Союз одержал победу; авторитет Сталина достиг зенита. Именно в этой атмосфере эйфорической победы незаметно формировалась более жёсткая форма культурного контроля. Это не сулило ничего хорошего советским композиторам. В 1946 году Жданову было приказано вернуться на политическую арену, и он начал новый виток чисток в литературных и художественных кругах. Поэты, писатели и режиссёры подвергались критике один за другим. Шостакович знал, что настанет и его очередь. В январе 1948 года настал решающий момент. Союз советских композиторов созвал общее собрание — обычное заседание, — но атмосфера с самого начала была неуютной. Жданов лично присутствовал и произнёс длинную речь, назвав произведения Шостаковича, Прокофьева и других «формализмом» — термин, хорошо знакомый Шостаковичу, словно ключ, открывающий дверь к любому виду наказания. Его шестая, восьмая и девятая симфонии подверглись критике за неясность, холодность и отстранённость от народа — за то, что они являются продуктом декадентской эстетики Запада. Шостакович сидел в зале неподвижно, слушая эти слова. Ему было уже 42 года, и он лучше, чем в 1936 году, знал, как сохранять каменное выражение лица в такой обстановке. Но в глубине души он понимал, что на этот раз ситуация опаснее предыдущей, потому что критика была более систематической и масштабной, и он обнаружил, что те, кто когда-то поддерживал его, теперь молчат, как могила; никто не осмелился высказаться в поддержку. После этого последовали быстрые, точные и унизительные наказания: его лишили государственной стипендии, уволили с преподавательской должности в консерватории, лишили членства в Союзе советских композиторов, а большая часть его произведений исчезла из концертных программ. В одночасье он из «композитора советского народа» превратился в обычного человека без официального статуса. Тем временем без его ведома, начала вращаться более крупная и абсурдная машина. Бюрократы поняли, что имя Шостаковича само по себе является ценным ресурсом мирового уровня. За несколько лет до этого, в разгар Второй мировой войны, 19 июля 1942 года миллионы американцев настроили свои радиоприёмники, чтобы услышать, как Артуро Тосканини дирижирует западной премьерой величественной Седьмой симфонии. Журнал Time поместил на обложку фотографию композитора в форме пожарного и в пожарном шлеме. И тогда они начали использовать его имя так же, как используют официальную печать. 30 сентября 1950 года «Литературная газета» опубликовала длинную, восторженную статью под названием «В честь великих достижений товарища Сталина», подписанную Д. Шостаковичем. Шостакович так и не увидел эту статью — он даже не знал, что она была опубликована. Смерть Сталина 5 марта 1953 года умер Сталин. Оттепель наступила раньше, чем кто-либо мог себе представить. Запрещённые произведения постепенно возвращались на сцену, отстранённые от работы преподаватели незаметно восстанавливались в должности, а конфискованные стипендии возвращались. То, что внезапно исчезло из его жизни в 1948 году, теперь возвращалось одно за другим, словно предметы, оставленные на пляже после отлива, и расставлялось по местам, как будто ничего и не произошло. Официальный тон тоже изменился; его снова стали называть «величайшим композитором Советского Союза», как будто тех критических статей прошлого никогда и не существовало. С уходом диктатора творческая плотина прорвалась. В течение пяти полных лет после его второго осуждения его наиболее значимые сочинения лежали спрятанными в ящике стола, не исполнялись, в то время как он сочинял поверхностные кантаты, чтобы выжить. Летом 1953 года Шостакович вложил свою подавленную ярость в новый шедевр. Через восемь месяцев после смерти Сталина, в Ленинграде 17 декабря 1953 года состоялась премьера Десятой симфонии. Как он позже признался близким друзьям, скерцо Presto второй части было портретом Сталина, который он написал специально для него не как дань уважения, а как карикатуру, сатиру, как запоздалый акт мести, который он осуществил с помощью музыкальных нот. Когда симфония закончилась, зал разразился продолжительными аплодисментами. За кулисы хлынула толпа, стремясь пожать ему руку, обнять и поздравить. Закулисная зона погрузилась в хаос, словно наконец-то вырвалось наружу долго сдерживаемое торжество. Затем кто-то заметил, что среди всей этой суматохи Шостакович сидел один в углу. Он держал в руках книгу и читал. Это была «Краткая биография Сталина». Сталин был не просто его преследователем. Сталин был фоном целых 20 лет его жизни, тем взглядом, с которым ему приходилось считаться, когда он писал каждую ноту, тем присутствием, о котором он думал первым делом, просыпаясь каждое утро. Один человек 20 лет жил в страхе перед другим человеком, 20 лет пытался угадать его мысли, избегая его гнева и ища хоть капельку свободы в тени этого человека. Шостакович сидел в углу и читал эту биографию, возможно, надеясь понять, каким на самом деле был тот человек. А может быть, чтобы понять, каким на самом деле был он сам.