«Мастерская Петра Фоменко» – театр в хорошем смысле слова предсказуемый. От его спектаклей ждешь приятного сочетания бережной режиссуры с органичной актерской игрой. «Сирано де Бержерак» в постановке Евгения Каменьковича эти ожидания оправдывает … почти.
Как и полагается классике, драма в стихах последнего французского романтика Эдмона Ростана открывает широкий простор для интерпретаций. «Сирано де Бержерак» дает повод посокрушаться о трагической судьбе поэтов всех времен; поговорить о странностях любви; порассуждать о том, как сложно преодолеть комплексы и как основательно они портят жизнь; задуматься о силе слова и проч. Какую из возможностей выбрать – решать зрителю. Евгений Каменькович не навязывается в советчики; он оставляет публику и актеров наедине с текстом, позволив себе добавить лишь пару аккуратных штрихов. Например, ненавязчиво, но последовательно и иронично подчеркнуть условность происходящего.
Из декораций в премьере «Мастерской» – только хаотичное нагромождение стульев и причудливо закрученный занавес. Исполнитель роли Сирано Федор Малышев выходит на сцену в футболке с надписью «ГИТИС» и долго копается в коробке в поисках подходящего носа. Красавица Роксана (Ольга Бодрова) в порыве чувств срывает с себя белокурый парик. Трактирщик Рагно (Дмитрий Захаров) читает рецепт миндального печенья с интонацией Иосифа Бродского. После тайного венчания Кристиан (Виталий Довгалюк) и Роксана исполняют несколько балетных па. Актеры словно многозначительно подмигивают зрителям из-под масок персонажей: поединки на шпагах и диалоги в стихах это, конечно, красиво, но вы же понимаете, что тут все понарошку?
Надо признать, что в постановке пьесы Ростана двойная доза театральности выглядит уместно. В конце концов, Сирано сам превратил свою судьбу в спектакль и безропотно согласился на роль суфлера. Но любое представление рано или поздно заканчивается. И чем решительнее актеры погружаются в стихию условности и гротеска, тем с бóльшим интересом ждешь развязки, когда в свои права должна вступить высокая трагедия.
Меланхоличные и даже надрывные ноты раздаются в спектакле задолго до финала. Алое перо на белой рубашке Сирано напоминает пятно крови. Занавес, который перед осадой Арраса кажется звездным небом, по окончании эпизода словно изрешечен пулями. Чем ближе к кульминации, тем глуше свет и тише музыка. Тем сложнее задача исполнителей главных ролей.
В лучших традициях «Мастерской», Каменькович не пытается перетянуть на себя одеяло зрительского внимания при помощи глубокомысленных концепций; центром, ядром постановки становятся актеры. Но для Федора Малышева и Ольги Бодровой этот груз, увы, оказался слишком тяжелым. Оставшись один на один с героями Ростана, лишившись возможности быть не совсем серьезными, не до конца погруженными в образ, они словно теряются – и продолжают играть вполсилы. Но если в первой половине спектакля это казалось уместным или хотя бы допустимым, то в заключительных эпизодах режет слух и глаз. А смазанный финал, увы, отбрасывает тень на весь спектакль.
Разумеется, всему можно найти если не оправдание, то хотя бы объяснение. Романтизм Ростана плохо сочетается с нашей эпохой оговорок и полутонов. В «Сирано де Бержераке» все чрезмерно, все через край. Слишком глубокие чувства. Слишком высокие принципы. Слишком яркая жизнь. Слишком безусловная трагедия. Снизив пафос, спрятавшись за ширмой условности, Ростана можно «заземлить» (у Каменьковича это получилось изящно и остроумно), но лишь ненадолго. Уже больше ста лет «Сирано де Бержерак» не сходит со сцены со всеми своими «чересчур» и «слишком» — а может, и благодаря им. А значит, романтизм, даже оставшись с носом, не выбыл из строя.