Галина попросила карту невестки на пять минут. Через час Рита открыла выписку и не поверила глазам. Но самое страшное было не в сумме.
Рита отдала карту легко. Даже не задумалась. Галина Петровна стояла в прихожей, уже в куртке, и говорила что-то про акцию в «Магните», про творог по скидке и про то, что свой кошелёк забыла на даче.
- Ритуль, я на пять минут. Творог возьму и вернусь.
- Конечно, берите.
Она протянула карту, и свекровь сунула её в карман куртки привычным жестом, будто всю жизнь так делала. Хлопнула дверь. В квартире стало тихо.
Мишка рисовал на полу в комнате, фломастеры были разложены веером, и два уже без колпачков засыхали на паркете. Рита подняла их, закрыла, села рядом на ковёр. Мишка не поднял головы.
- Мам, это дракон.
- Вижу. Красивый.
- У него четыре крыла. Потому что два мало.
Она погладила его по макушке. Волосы пахли детским шампунем и чем-то сладким, карамельным. Рита прижалась носом к его затылку и на секунду закрыла глаза.
Галина Петровна появилась в их жизни три года назад. Не появилась даже, а вернулась. До этого был период молчания: Лёша поссорился с матерью из-за квартиры, из-за каких-то документов, подробностей Рита так и не узнала. Лёша не любил об этом говорить. Просто однажды сказал: «Мы с матерью не общаемся», и Рита кивнула, потому что тогда ей казалось, что это его дело.
А три года назад Галина позвонила. Мишке было два. Она позвонила, и Лёша ответил. Разговор длился одиннадцать минут, Рита засекла на микроволновке, потому что грела кашу и смотрела, как цифры меняются.
После звонка он сел на табурет и сказал:
- Мать хочет познакомиться с Мишкой.
- А ты?
- Не знаю. Наверное, надо.
Рита тогда не стала спорить. Ей казалось: бабушка для ребёнка это хорошо. У самой Риты бабушек не было с четырнадцати лет, обе умерли с разницей в полгода, и это отсутствие она чувствовала до сих пор, как фантомную боль в ампутированной конечности.
Галина Петровна пришла с тортом и плюшевым медведем. Медведь был огромный, в половину Мишки, и пах чем-то химическим, приторным. Мишка его испугался и заплакал. Галина растерялась, но быстро взяла себя в руки, села на корточки и стала разговаривать с ним тихо, почти шёпотом.
Рита стояла в дверях кухни и смотрела. Что-то в этой сцене было правильное. Пожилая женщина и маленький мальчик. Постепенно он перестал плакать, потянулся к медведю, потрогал ему нос.
С тех пор Галина приезжала каждую субботу. Привозила что-нибудь: банку варенья, пирожки, колготки для Мишки, которые были на два размера больше. Рита благодарила и убирала колготки в дальний ящик.
Проблема была не в колготках.
Проблема была в границах, которые Галина Петровна не видела. Или не хотела видеть.
Она могла прийти без звонка. Просто нажать на домофон, и когда Рита открывала, уже стоять на пороге с пакетами.
- Я тут мимо проходила.
Она не проходила мимо. От её дома до их подъезда было сорок минут на автобусе и ещё десять пешком через парк. Но Рита улыбалась и впускала, потому что Лёша просил не ссориться.
- Она только наладила с нами контакт. Не надо её отталкивать.
Рита кивала. У неё хорошо получалось кивать. За семь лет брака она научилась кивать так, что это выглядело как согласие, хотя внутри было совсем другое.
Галина переставляла вещи на кухне. Банки с крупами стояли в одном порядке, а после её визита оказывались в другом. Сахар переезжал на верхнюю полку, соль перемещалась к плите. Мелочь. Но каждый раз, открывая шкаф и не находя соль на месте, Рита чувствовала, как сжимаются челюсти.
Однажды Галина перемыла всю посуду, пока Рита укладывала Мишку на дневной сон. Рита вышла на кухню и увидела: раковина блестит, тарелки стоят в сушилке, а свекровь протирает стол.
- Я немножко помогла.
- Спасибо.
Рита сказала «спасибо» и пошла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. Постояла так минуту, глядя на свои руки под струёй. Потом выключила и вышла.
Она понимала, что это нормально. Свекровь помогает. Свекровь заботится. Свекровь любит внука. Но ощущение было такое, будто кто-то медленно, по сантиметру, передвигает стены её квартиры, и комнаты становятся чуть теснее с каждым визитом.
Лёша этого не замечал. Он приходил с работы в восемь, ел ужин, играл с Мишкой полчаса и садился за ноутбук. По субботам, когда приезжала мать, он оживлялся, и они разговаривали о чём-то своём: о каких-то людях, которых Рита не знала, о даче, которую Галина продала семь лет назад, о соседке Валентине Ивановне, у которой кот ходит по чужим балконам.
- Лёш, мне неудобно, что она без звонка приходит.
- Ну мам же. Она не со зла.
- Я знаю, что не со зла. Но мне неудобно.
- Хорошо, я скажу ей.
Он не сказал. Или сказал так, что ничего не изменилось. Галина продолжала приходить без звонка, переставлять банки и перемывать посуду.
В тот четверг Рита работала из дома. Она вела бухгалтерию для маленькой строительной фирмы, удалённо, по договору. Работа была нудная, но стабильная: четырнадцать тысяч в месяц плюс иногда премия. На карте, которую она отдала Галине, лежала зарплата. Пятьдесят две тысячи: её четырнадцать и Лёшины тридцать восемь. До конца месяца оставалось девять дней.
Творог в «Магните» стоит рублей сто двадцать. Ну, двести, если хороший. Рита об этом даже не думала, когда отдавала карту.
Она открыла выписку через час. Не потому что подозревала. Просто пришло уведомление от банка, она машинально нажала. И увидела.
Первая покупка: «Магнит», 347 рублей. Нормально. Творог, может, молоко, может, хлеб. Галина Петровна любила набрать «по мелочи».
Вторая покупка: «Фикс Прайс», 1 280 рублей. Рита моргнула. Что можно купить в «Фикс Прайсе» на тысячу двести?
Третья: «Детский мир», 4 670 рублей.
Четвёртая: «Вайлдберриз» пункт выдачи, 7 340 рублей.
Рита положила телефон на стол. Подняла. Посмотрела ещё раз. Цифры не изменились.
Тринадцать тысяч шестьсот тридцать семь рублей. За час.
Пальцы стали холодными. Она потёрла их друг о друга, как будто это могло что-то исправить. Мишка в комнате пел песню про паровозик, и этот тонкий детский голос звучал откуда-то издалека, хотя стена была одна.
Рита набрала свекровь. Гудки шли долго. На пятом Галина ответила.
- Алло, Ритуль!
- Галина Петровна, я вижу покупки по карте.
Пауза. Секунда, две.
- Ой, да, я тут зашла в пару мест.
- В пару мест на тринадцать тысяч.
- Ритуль, не переживай, там всё для Мишеньки. Я ему курточку взяла, он же из старой вырос. И ботиночки. И конструктор, он давно просил.
- Он не просил конструктор.
- Просил, просил. В прошлую субботу показывал мне в телефоне.
Рита закрыла глаза. Мишке пять лет. Он не «показывал в телефоне». Он смотрел мультик, а Галина сидела рядом и листала «Вайлдберриз», и он ткнул пальцем в какую-то картинку, потому что она была яркая.
- Галина Петровна, это наши деньги до конца месяца.
- Лёшенька мне разрешил.
- Что?
- Я ему написала. Он сказал: бери что нужно.
Рита нажала «отбой». Посидела с телефоном в руке. Экран потух. В нём отразилось её лицо: бледное, с тёмными кругами, которые не проходили с тех пор, как Мишка переболел ветрянкой в марте и две недели не спал нормально.
Она открыла переписку с Лёшей. Пролистала. Вот: сообщение от Галины в их семейном чате, которого Рита не видела, потому что чат был не семейный. Чат был между Лёшей и его матерью. «Лёшенька, можно Мишке курточку возьму? Рита дала карту». И Лёшин ответ: «Конечно, мам. Бери что нужно».
Бери что нужно.
Три слова. Без вопроса к жене. Без уточнения суммы. Без «давай обсудим».
Лёша пришёл в половине девятого. Пахло холодным воздухом и чем-то копчёным: видимо, заходил в шаурмичную возле метро. Ботинки он не развязывал, стянул с ног и оставил у порога, один на боку.
Мишка уже спал. Рита сидела на кухне. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем, на поверхности плавала тонкая плёнка.
- Привет.
- Привет. Сядь.
Он сел. Посмотрел на неё, и что-то в его лице дрогнуло: он понял, что разговор будет не про ужин.
- Ты разрешил матери тратить с моей карты?
- Она написала, попросила. Я подумал, курточка для Мишки...
- Тринадцать тысяч, Лёша. Курточка, ботинки, конструктор, ещё что-то из «Фикс Прайса», и семь тысяч с «Вайлдберриз», которые я ещё не знаю, что это.
- Ну, мать хотела порадовать.
- Порадовать. На наши последние деньги.
Он потёр шею. Привычка: когда нервничал, тёр правую сторону шеи, от уха до ключицы.
- Я верну.
- Откуда?
- Займу у Серёги.
- Ты уже занимал у Серёги в феврале.
- Ну, тогда подождём до зарплаты.
Рита встала, подошла к раковине, вылила чай. Смотрела, как бурая жидкость уходит в слив, закручиваясь.
- Ты не понимаешь, в чём проблема.
- В чём?
- Ты не спросил меня. Это моя карта. На ней моя зарплата. Она попросила тебя, а ты решил за меня. Без звонка, без сообщения.
- Рит, ну мать же. Не чужой человек.
- Для тебя не чужой. Для меня она чужой человек, который без спроса тратит мои деньги.
Он замолчал. В тишине было слышно, как холодильник гудит и где-то за стеной у соседей играет телевизор. Голоса неразборчивые, бубнящие.
- Ты перегибаешь, Рит.
- Нет.
- Она хотела как лучше.
- Все хотят как лучше. Это не отменяет того, что она потратила наши деньги без моего согласия, а ты это разрешил.
Лёша встал. Прошёлся по кухне. Три шага в одну сторону, три в другую: кухня была маленькая, шесть квадратов, и ему всегда не хватало места, когда он злился.
- И что ты хочешь?
- Чтобы она вернула деньги. И чтобы ты больше не принимал решения за меня.
- Она не вернёт. Это подарки Мишке.
- Тогда верни ты.
Он остановился. Посмотрел на неё так, будто она сказала что-то невозможное.
- Ты хочешь, чтобы я забрал подарки у собственной матери?
- Я хочу, чтобы ты вернул деньги. Как именно, это твоя задача.
- Рит...
- Лёша. Тринадцать тысяч. До зарплаты девять дней. У нас нет этих денег.
Он ушёл в комнату. Рита осталась на кухне. За окном темнело, фонарь во дворе мигал оранжевым, как всегда, с ноября не могут починить. Она достала телефон и открыла «Вайлдберриз». Набрала номер заказа из выписки. Зашла в личный кабинет Галины, пароль от которого знала случайно: свекровь как-то попросила помочь оформить возврат и не поменяла потом данные.
Заказ на семь тысяч триста сорок рублей. Женская блуза, размер 52. Крем для лица. Набор полотенец.
Ничего для Мишки.
Рита перечитала три раза. Блуза. Крем. Полотенца. Семь тысяч. На карту невестки. Которую попросила «на творог».
Она не почувствовала злость. Было что-то другое: плоское, тяжёлое, как камень на дне ведра. Оно легло ей на грудь и не двигалось.
Рита сделала скриншоты. Аккуратно, один за другим. Заказ, сумма, состав, дата. Сохранила в отдельную папку.
И позвонила маме.
Марина Сергеевна жила в Туле, одна, с кошкой по имени Зефир. Ей было пятьдесят девять лет, она работала медсестрой в поликлинике и никогда ни о чём не просила.
- Мам.
- Рита? Что случилось?
- Ничего. Просто позвонить хотела.
Молчание. Марина Сергеевна знала свою дочь. «Просто позвонить» в девять вечера в четверг означало, что случилось что-то, о чём Рита пока не готова говорить.
- Мишка как?
- Спит. Рисовал дракона с четырьмя крыльями.
- Правильно. Два мало.
Рита улыбнулась. Первый раз за этот вечер.
- Мам, ты когда-нибудь брала чужую карту и тратила не на то, на что обещала?
- Господи, Рита. Нет. С ума я сошла, что ли.
- А если бы тебе кто-то дал карту на творог, а ты потратила бы тринадцать тысяч?
- На творог тринадцать тысяч? Это что за творог, с золотом?
Рита засмеялась. Тихо, почти беззвучно, чтобы не разбудить Мишку.
- Галина?
- Да.
- Я поняла. Слушай, дочь. Ты взрослая. Ты знаешь, что делать. Я только одно скажу: не молчи. Молчание они не считывают. Думают, ты согласна.
Утром Рита заблокировала карту. Позвонила в банк, попросила перевыпустить с новым номером. Оператор спросил причину, она сказала: «По личным обстоятельствам». Этого было достаточно.
Лёша завтракал в кухне. Мишка ковырял кашу ложкой и строил из овсяных комков башню на краю тарелки.
- Я заблокировала карту, - сказала Рита.
Лёша поднял глаза.
- Зачем?
- Потому что твоя мать купила себе блузу и крем на семь тысяч. С моей карты. Сказала, что всё для Мишки.
Он перестал жевать. Медленно положил ложку.
- Что?
- «Вайлдберриз». Женская блуза, размер 52. Крем для лица. Набор полотенец. Ни одной детской вещи.
Рита положила телефон перед ним. Скриншоты были открыты. Он смотрел на экран, и она видела, как у него двигаются желваки: вправо, влево, вправо.
- Может, она ещё детское заказала отдельно...
- Лёша.
- Что?
- Не делай этого. Не ищи ей оправданий.
Мишка смотрел на них обоих. Перестал строить башню. Рита улыбнулась ему и сказала:
- Доедай, зайка. Мы с папой просто разговариваем.
- Про дракона?
- Почти.
Он вернулся к каше. Рита подождала, пока он отвлечётся, и повернулась к мужу.
- Я не хочу ругаться. Я хочу, чтобы ты понял: это не про курточку. И не про творог. Это про то, что она берёт то, что ей не принадлежит. И ты ей разрешаешь.
- Я не думал, что она...
- Я знаю. Ты не думал. В этом и проблема.
Он потёр шею. Опять правая сторона, от уха вниз.
- Я поговорю с ней.
- Нет. Я поговорю.
Галина Петровна приехала в субботу. Как обычно, без звонка. Рита увидела её в домофон: серая куртка, два пакета, пакет из «Детского мира» в левой руке.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Закрыла дверь за собой. Галина поднималась по лестнице, тяжело дыша на каждом пролёте.
- Ритуль, привет! Я Мишеньке...
- Галина Петровна. Давайте поговорим здесь.
Свекровь остановилась на ступеньке. Пакеты качнулись.
- Что-то случилось?
- Вы купили себе блузу, крем и полотенца на семь тысяч рублей. С моей карты. Той, что я дала на творог.
Галина поставила пакеты на ступеньку. Медленно. Одной рукой придержала перила.
- Я... Ритуль, я хотела потом отдать.
- Когда?
- Ну, с пенсии.
- С какой пенсии, Галина Петровна? У вас пенсия девятнадцать тысяч. Вы бы не отдали.
- Я бы отдала!
- Вы сказали Лёше, что все покупки для Мишки. Все. А половина суммы ваши личные вещи.
- Ну, блузка... Я давно себе ничего не покупала. Старая расползлась по швам.
- Это не повод брать чужие деньги.
Галина Петровна опустила глаза. Пальцы на перилах побелели.
- Ты хочешь сказать, я воровка?
- Я хочу сказать, что вы взяли чужую карту на одну покупку и потратили тринадцать тысяч. Из них больше половины на себя. Не предупредив меня.
Тишина на лестничной клетке была абсолютной. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, сквозняк потянул холодный воздух наверх, и Рита почувствовала, как по щиколоткам прошёл озноб.
- Я двадцать лет одна, - сказала Галина тихо. - Лёша единственный мой ребёнок. Мишенька единственный внук. Я хочу быть нужной. Хочу радовать. А у меня девятнадцать тысяч, из которых восемь уходит на квартиру и лекарства.
- Я понимаю.
- Нет, ты не понимаешь! Тебе тридцать три, ты молодая, у тебя муж, ребёнок, работа. А я сижу одна в однушке с обоями, которые клеила ещё при Борисе, и жду субботы, чтобы увидеть внука.
Голос у неё дрожал. Рита стояла и слушала. Не перебивала. Это было важно: дать ей выговориться, потому что Рита знала, что Галина Петровна не привыкла говорить о себе. Она привыкла жаловаться на давление, на соседку, на цены. Но не на одиночество.
- Я не оправдываю то, что вы сделали, - сказала Рита после паузы. - Но я слышу вас. И мне не всё равно. Мне правда не всё равно, Галина Петровна. Но если мы хотим нормально общаться, нужны правила.
- Какие правила?
- Вы не берёте мою карту. Если Мишке нужна одежда, мы покупаем вместе. Если хотите сделать подарок, говорите заранее, и мы решаем, что подходит. И вы звоните перед тем, как приехать.
Галина молчала. Рита видела, как она стоит на ступеньке, немолодая женщина в серой куртке с потёртыми манжетами, и пакеты у её ног, и как дрожит нижняя губа.
- А блузу я верну, - вдруг сказала Галина. - Бирка на месте.
- Крем тоже?
- Крем я открыла.
- Хорошо. Крем оставьте.
Галина подняла пакеты. Посмотрела на дверь квартиры.
- Я могу зайти?
- Можете. Мишка вас ждёт. Он нарисовал дракона с четырьмя крыльями, хочет показать.
Что-то изменилось в лице свекрови. Не улыбка, нет. Скорее расслабление: будто мышцы, которые она держала напряжёнными всю дорогу сюда, наконец отпустили.
Вечером Рита сидела на кухне и заполняла таблицу расходов. Блузу Галина вернула, семь тысяч минус крем: получалось около пяти тысяч обратно. Курточка для Мишки и правда была нужна, старая стала мала, рукава до середины предплечья. Ботинки тоже. Конструктор Рита решила оставить: Мишка уже его распаковал и раскидал детали по всей комнате.
Лёша вошёл, сел напротив.
- Мать позвонила. Плакала.
- Я знаю.
- Сказала, что ты её унизила.
- Нет. Я сказала правду. Спокойно. На лестнице, чтобы Мишка не слышал.
- Она говорит, что ты ей запретила приходить.
- Я попросила звонить заранее. Это не запрет.
Лёша замолчал. Рита продолжала заполнять таблицу. Молоко, хлеб, яйца, оплата садика, проезд.
- Рит.
- Что?
- Мне тяжело между вами.
- А мне тяжело одной. Когда ты между нами, ты всегда выбираешь её. Я не прошу выбирать. Прошу быть рядом со мной хотя бы тогда, когда я права.
Он ничего не ответил. Встал, открыл холодильник, достал кефир, налил в стакан. Выпил стоя, у раковины, глядя в тёмное окно.
- Ты права, - сказал наконец.
Рита подняла голову.
- Я должен был спросить тебя. Когда она написала. Не отвечать сам.
- Да.
- И я должен был проверить, что она покупает.
- Да.
- Прости.
Он сказал это тихо, почти в стакан. Но она услышала.
Неделя прошла странно. Галина не приехала в субботу. Не позвонила. Мишка спросил один раз, где баба Галя, и Рита сказала: она приедет на следующей неделе. Мишка кивнул и побежал запускать дракона, которого они вместе склеили из картона.
В среду позвонил Лёша с работы. Голос был другой, напряжённый.
- Мать в больнице.
- Что?
- Давление подскочило. Скорая увезла. Она дома была одна.
Рита села. Ноги вдруг стали ватными, и стул под ней скрипнул.
- В какую больницу?
- Шестую городскую. Я еду.
- Я тоже.
Она позвонила соседке Вале, попросила забрать Мишку из садика. Валя согласилась без вопросов: она была из тех женщин, которые не спрашивают зачем, когда слышат «пожалуйста».
В больнице пахло хлоркой и чем-то варёным, столовским. Длинный коридор с зелёными стенами, на скамейке у палаты мужчина в тренировочных штанах жевал яблоко. Лёша стоял у двери, руки в карманах.
- Как она?
- Стабильно. Говорят, гипертонический криз. Ночью повышенное было, но она не вызвала, терпела. Утром стало хуже.
- Можно к ней?
- Врач сказал, через полчаса.
Они сели на скамейку рядом. Мужчина с яблоком доел и ушёл, оставив огрызок на подоконнике. За окном был внутренний двор больницы: бетонная площадка, две скамейки, берёза, уже жёлтая по краям, хотя сентябрь только начался.
- Лёш.
- Что?
- Она одна живёт. Совсем одна.
- Я знаю.
- Нет. Ты знаешь это как факт. А она это знает как каждый вечер.
Он повернулся к ней. В глазах было что-то, чего она давно не видела: не раздражение, не усталость. Растерянность. Как у мальчика, который впервые понял, что мама не всесильная.
Галина лежала на больничной кровати, маленькая, без куртки и пакетов, без привычной суеты. Капельница в левой руке, давление на мониторе мигало зелёным. Она увидела Риту и отвернулась к стене.
- Галина Петровна.
Молчание.
- Я принесла вам халат. Ваш, из дома. Лёша заехал, забрал.
Галина не повернулась.
- И тапочки. Вы говорили, больничные жёсткие.
Тишина. Потом, тихо:
- Зачем ты приехала?
- Потому что вы в больнице.
- Ты же на меня злишься.
- Злюсь. И приехала. Одно другому не мешает.
Галина повернулась. Глаза красные, под правым лопнул капилляр, и белок был розовым. Волосы без привычной укладки лежали плоско, и от этого лицо казалось старше.
- Я не хотела тебя обманывать, Рита. Я правда хотела потом отдать. Просто увидела блузку, и она красивая была. Синяя, с пуговицами. У меня последняя новая вещь была в позапрошлом году.
- Я верю.
- Мне стыдно.
- Мне тоже бывает стыдно. За разные вещи. Это не конец света.
Рита достала из пакета халат: бордовый, с мягким поясом. Положила на край кровати. Рядом поставила тапочки. Достала термос.
- Бульон куриный. Мишка помогал варить. Бросил туда целую морковку, я еле выловила.
Галина Петровна смотрела на термос, и губы у неё дрожали. Не от давления. От чего-то другого.
- Он целую?
- Целую. Неочищенную. С хвостиком.
И Галина засмеялась. Тихо, с хрипом, придерживая руку с капельницей. Рита стояла рядом и ждала, пока она перестанет.
- Ритуль.
- Да.
- Ты хорошая. Я знаю, что я трудная. Знаю. Мне Борис всегда говорил: «Галя, ты как танк, прёшь и не видишь, кого давишь». Он двадцать четыре года это терпел. А потом умер.
- Не надо сейчас.
- Нет, надо. Потому что ты первая, кто мне сказал в лицо. Не кричала, не ругалась. Просто сказала: вот что ты сделала, вот как это выглядит. И я подумала: вот так это и выглядит. Со стороны.
Рита присела на край кровати. Галина положила руку ей на колено. Рука была горячая, сухая, с набухшими венами.
- Я не буду брать карту, - сказала Галина.
- Я знаю.
- И звонить буду. Перед тем как ехать.
- Хорошо.
- Но Мишке дракона я всё равно куплю. За свои. С пенсии.
- С пенсии можно.
Лёша ждал в коридоре. Когда Рита вышла, он стоял у окна и смотрел на берёзу во дворе.
- Как она?
- Нормально. Бульон пьёт.
- Вы помирились?
- Мы не ссорились, Лёша. Мы разговаривали.
Он кивнул. Потом сделал то, чего не делал давно: обнял её. Не дома, не перед сном, а просто так, в больничном коридоре с зелёными стенами и запахом хлорки. Обнял крепко, прижал к себе, и она почувствовала, как его грудь поднимается и опускается, неровно, рвано, будто он пытается выдохнуть что-то, что носил внутри.
- Я был идиотом, - сказал он ей в макушку.
- Был.
- Ты не дала мне вариант «нет».
- Не дала.
Она не стала добавлять ничего. Не стала говорить «но теперь всё будет хорошо» или «главное, что мы поговорили». Просто стояла в его руках и слушала, как где-то в отделении звенит капельница, и чьи-то шаги удаляются по коридору, и за окном ветер раскачивает берёзу, которая желтеет раньше времени.
Галину выписали через четыре дня. Лёша забрал её домой, помог разложить вещи. Рита передала через него пакет: куриные котлеты, которые Галина любила, рис в контейнере и яблочный компот.
В субботу Галина позвонила. В десять утра, как договорились.
- Ритуль, я могу приехать?
- Приезжайте. Мишка ждёт. Он склеил второго дракона.
- С четырьмя крыльями?
- С шестью. Инфляция.
Галина приехала в двенадцать. Позвонила в домофон, поднялась, позвонила в дверь. Рита открыла. В руках у свекрови был пакет.
- Это творог, - сказала Галина. - За свои. Чек вот.
Она протянула чек. Рита посмотрела: творог, 142 рубля. Батон, 47 рублей. Кефир, 89 рублей. Итого: 278 рублей.
- Спасибо.
- И вот ещё.
Галина достала из кармана купюру. Пятьсот рублей.
- Это за крем. Я посмотрела, сколько он стоил. Четыреста восемьдесят. Двадцать рублей сдачи у меня нет, так что бери пятьсот.
- Галина Петровна...
- Бери. Мне так спокойнее.
Рита взяла купюру. Она была мятая, тёплая от кармана, и пахла чем-то знакомым: духами, которые Галина носила всегда, что-то цветочное, советское, из флакона с круглой крышкой.
Мишка выбежал в прихожую.
- Баба Галя! Смотри, у меня дракон!
- С шестью крыльями?
- С шестью! И хвост светится, мама фонарик приклеила!
Галина присела, обняла его. Мишка прижался к ней, и Рита видела, как свекровь закрыла глаза и вдохнула, будто воздух в этой квартире был другой, не такой, как в её однушке.
Рита стояла в дверях кухни и смотрела. Как тогда, три года назад, когда Галина впервые пришла с тортом и медведем. Только теперь сцена была другой. Не идеальной. Не простой. Но настоящей.
На подоконнике стоял кактус, которому Рита забывала наливать воды. Он как-то держался. Неизвестно почему, но держался.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: