Марина нашла переписку случайно. Искала номер сантехника в телефоне мужа, а нашла сто сорок семь сообщений женщине по имени Жанна. И вместо скандала она начала готовить ужин на троих.
Марина нашла переписку в среду. Искала номер сантехника, потому что кран на кухне третий день плевался ржавой водой, а Костя обещал позвонить мастеру и не позвонил. Телефон лежал на подлокотнике дивана, разблокированный. Она открыла контакты, набрала «сант» в поиске и увидела последний диалог. Не с сантехником.
Жанна. С сердечком после имени.
Марина села на край дивана, держа телефон двумя руками, и прочитала всё. Сто сорок семь сообщений за последние два месяца. Голосовые она слушать не стала. Хватило текста.
Первые минуты она не чувствовала ничего. Пальцы были холодными, хотя в квартире работал обогреватель, и она потёрла их друг о друга, как делают зимой на остановке. На кухне капал кран. Мерно, тупо, через равные промежутки.
Костя вернулся в семь, как обычно. Снял ботинки, поставил их ровно у стены, повесил куртку на третий крючок слева. Всё как всегда. Марина стояла у плиты и помешивала рагу, которое не нуждалось в помешивании.
- Привет. Что на ужин?
- Рагу.
- А хлеб есть?
- В хлебнице.
Он прошёл мимо неё, задев плечом, и она почувствовала запах его одеколона. Того самого, который она подарила на день рождения в марте. Флакон стоил четыре тысячи, и она долго выбирала между этим и другим, подешевле. Выбрала дорогой. Костя тогда понюхал запястье и сказал: «Нормально».
Сейчас этот запах казался чужим.
- Ты чего молчишь? — спросил он, намазывая масло на хлеб.
- Думаю.
- О чём?
- О кране. Течёт.
Он кивнул и откусил хлеб. Крошки упали на стол. Марина смотрела на эти крошки и думала: вот так выглядит конец. Не взрыв, не крик. Крошки на клеёнке.
Она не спала в ту ночь. Костя захрапел в одиннадцать, повернувшись к стене, и она лежала рядом, глядя в потолок, где трещина шла от люстры к углу. Эта трещина появилась два года назад, после того как соседи сверху затопили. Костя сказал: заделаем. Не заделали.
В голове прокручивались сообщения. Жанна писала «скучаю» с тремя точками после. Костя отвечал голосовыми. Жанна отправляла фотографии еды. Костя писал «выглядит вкусно» и ставил смайлик, который Марине ни разу за одиннадцать лет не отправлял. Палец вверх. Ей он даже его не ставил.
Она повернулась на бок и посмотрела на его спину. Широкая, в старой футболке с растянутым воротом. Родинка на левой лопатке. Она знала каждый сантиметр этой спины. И спина эта ничего ей не сказала.
К трём часам ночи план оформился. Не сразу. Сначала были варианты, которые она отбрасывала один за другим, как карты из колоды. Устроить скандал. Собрать вещи. Позвонить маме. Написать Жанне. Каждый вариант заканчивался одинаково: Марина плачет, Костя оправдывается, потом тишина, потом всё по-прежнему.
А она не хотела по-прежнему.
К четырём утра она встала, прошла на кухню босиком по холодному линолеуму и включила чайник. За окном фонарь освещал пустую детскую площадку. Качели покачивались от ветра, хотя на них никого не было. Марина пила чай и смотрела на эти качели, пока не поняла, что именно она сделает.
Ужин на троих.
В четверг она позвонила матери. Не ради совета. Ради Тимки.
- Мам, можешь забрать Тимофея в пятницу после школы? На выходные.
- Случилось что?
- Нет. Просто хотим с Костей побыть вдвоём.
Мать помолчала. У неё было чутьё на враньё, отточенное за тридцать лет работы участковым терапевтом: люди врали ей про симптомы, про давление, про «я не пью». Но Марина врала убедительно. Научилась.
- Ладно. Заберу после продлёнки.
- Спасибо.
Она положила трубку и открыла телефон Кости. Он оставил его на зарядке в спальне, уходя на работу. Код она знала давно, четыре двойки, день рождения его матери. Нашла последнее сообщение от Жанны: «Когда увидимся?» Костя не ответил. Видимо, не успел.
Марина набрала ответ. Долго подбирала слова, чтобы звучало как он. Костя писал короткими фразами, без знаков препинания, и ставил точку только когда злился.
«в пятницу приходи ко мне домой на ужин жена уезжает к матери»
Жанна ответила через минуту. Сердечко и адрес с вопросительным знаком. Марина отправила адрес. Свой адрес. Потом удалила переписку за последние десять минут, поставила телефон обратно на зарядку и пошла на работу.
Всю дорогу в автобусе её подташнивало. Не от волнения. От запаха бензина и чьих-то духов, сладких, приторных, с нотой ванили. Она открыла окно. Водитель посмотрел в зеркало, но ничего не сказал.
На работе всё шло как обычно. Марина проверяла накладные, разговаривала с поставщиками, обедала в столовой на первом этаже, где котлеты всегда были пересолены, а компот недослащён. Коллега Света спросила, всё ли в порядке.
- Да. А что?
- Ты бледная.
- Не выспалась.
Света кивнула и вернулась к своему монитору. Марина смотрела на экран с цифрами и не видела цифр. Она видела стол, накрытый на три персоны. Белая скатерть. Свечи. Три бокала.
В пятницу утром она проводила Тимку. Восемь лет, рюкзак почти с него ростом, развязанный шнурок на левом кроссовке.
- Мам, а бабушка будет блины делать?
- Спроси у бабушки.
- А ты позвонишь вечером?
- Позвоню.
Он убежал к лифту, стукнув рюкзаком о дверной косяк. Марина стояла в дверях и слушала, как гудит лифт, увозя его вниз. Когда гул стих, она закрыла дверь на два оборота и прислонилась к ней спиной.
Тишина. Квартира без ребёнка звучала иначе. Холодильник гудел громче. Кран капал отчётливее. Часы на стене в кухне тикали так, будто отсчитывали что-то важное.
Она начала готовить в десять утра. Пошла на рынок за мясом, выбрала говядину для ростбифа, долго щупала куски, пока продавщица не спросила: «Праздник какой?» Марина улыбнулась. «Можно и так сказать».
В магазине у дома она купила вино. Красное, сухое, за восемьсот рублей. Не самое дорогое, не самое дешевое. То, которое они пили на годовщину три года назад, когда ещё отмечали годовщины. Костя тогда сказал, что вино кислое, но выпил два бокала.
Дома она достала белую скатерть из нижнего ящика комода. Скатерть пахла лавандой и чем-то затхлым, давним. Последний раз её стелили на Новый год. Или на Пасху. Марина не помнила точно.
Поставила три тарелки. Три бокала. Три комплекта приборов. Вилка, нож, ложка для десерта. Десерт она тоже приготовила: шарлотка по маминому рецепту, с корицей и тонкими дольками антоновки.
Свечи нашлись в ящике с инструментами. Две белые, одна красная. Она поставила белые по краям, красную в центр. Подумала, переставила. Убрала красную. Поставила обратно.
Руки не дрожали. Это удивляло. Она ожидала, что будет трястись, что придётся сесть на пол и дышать, как в тот раз, когда Тимка упал с горки и рассёк бровь. Но нет. Руки были спокойные, тёплые, уверенные. Нож резал овощи ровно. Масло шипело на сковороде предсказуемо. Всё шло по плану.
Костя пришёл в шесть. На час раньше обычного. Она услышала, как он возится с замком, и поправила волосы перед зеркалом в прихожей. Бордовая блузка, та самая, в которой они ходили в театр на их первое свидание. Она тогда была на размер меньше, и блузка сидела идеально. Сейчас чуть жала в плечах, но Марина расправила складки и решила, что сойдёт.
- О, — сказал Костя, увидев стол. — Это что?
- Ужин.
- Вижу. А по какому поводу?
- Разве нужен повод?
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она называла про себя «подозрительная собака»: голова чуть набок, брови вверх, рот приоткрыт.
- А Тимка где?
- У мамы. На выходные.
- А-а.
Он прошёл в ванную мыть руки. Марина стояла у стола и поправляла салфетку. Скатерть была безупречно белой. Свечи ждали спичку. Ростбиф отдыхал под фольгой.
Три тарелки.
Костя вернулся, сел за стол и только тогда заметил.
- Три тарелки?
- Я позвала гостью.
- Какую гостью?
Марина открыла вино и налила себе. Спокойно, ровно, до середины бокала.
- Увидишь.
Он хотел спросить что-то ещё, но промолчал. Марина села напротив и сделала глоток. Вино было кислым. Как тогда.
Звонок в дверь раздался в семь двенадцать. Марина посмотрела на часы на стене, запомнила время и пошла открывать. Костя остался за столом. Он к тому моменту выпил полбокала и съел три ломтика хлеба с маслом, хотя она просила не трогать хлеб до основного блюда.
За дверью стояла женщина. Невысокая, примерно метр шестьдесят два, каштановые волосы до плеч, круглое лицо с маленьким подбородком. На ней было зелёное платье и бежевые туфли на низком каблуке. В руках, букет из трёх хризантем.
- Здравствуйте, — сказала женщина и улыбнулась. Улыбка была растерянной, но не виноватой. — Я Жанна. Костя пригласил.
- Знаю. Проходите.
Жанна шагнула в прихожую и огляделась. Детские кроссовки у стены. Куртка с нашивкой «Динозавры». Фотография на полке: Марина, Костя и Тимка на фоне моря, все загорелые, все улыбаются.
Жанна посмотрела на фотографию. И перестала улыбаться.
- Я... — начала она.
- Разувайтесь, — сказала Марина. — Пол холодный. Могу дать тапочки.
Из кухни не доносилось ни звука. Костя молчал. Марина провела Жанну по коридору, придерживая дверь на кухню, и та вошла, держа хризантемы перед собой, как щит.
Костя сидел с хлебом во рту. Он увидел Жанну, и хлеб застрял. Буквально. Он закашлялся, схватил бокал с вином и запил. На белой скатерти появилось красное пятно.
- Садитесь, Жанна, — сказала Марина и указала на третий стул. — Тут ваше место.
Тишина длилась одиннадцать секунд. Марина знала, потому что считала. Не специально. Просто мозг цеплялся за цифры, когда всё остальное ускользало.
Жанна не села. Стояла у двери, сжимая хризантемы, и смотрела на Костю. Он смотрел в стол.
- Костя, — сказала Марина, — познакомь нас. Хотя нет, не нужно. Я читала вашу переписку. Все сто сорок семь сообщений.
Она достала ростбиф из-под фольги и начала нарезать. Нож входил в мясо легко, с приятным звуком. Сок стекал на разделочную доску.
- Марин, — начал Костя.
- Подожди. Я сначала подам. Ты же любишь, чтобы мясо было тёплым.
Она положила два куска на его тарелку, два на тарелку Жанны, два на свою. Добавила овощи. Полила соусом. Всё это молча, аккуратно, как будто сервировала стол для обычного семейного ужина.
Жанна наконец села. Положила хризантемы на колени. Руки у неё подрагивали, это было видно по тому, как цветы покачивались.
- Я не знала, — сказала Жанна тихо.
- Что именно? — спросила Марина.
- Что вы... что у вас ребёнок.
- Тимофей. Восемь лет. Второй класс. Любит динозавров и блины.
Жанна посмотрела на Костю. Он по-прежнему смотрел в стол. Ноготь большого пальца скрёб по клеёнке под скатертью, Марина слышала этот звук: тихий, мерный, как азбука Морзе.
- Костя, — повторила Марина. — Ешь. Остынет.
Он поднял голову. Лицо было красным от подбородка до лба, как будто его ошпарили. Глаза бегали между Мариной и Жанной, не задерживаясь ни на одной.
- Ты зачем это устроила? — спросил он.
- Ужин? Ты любишь ростбиф.
- Марина.
- Что?
- Это... это не то, что ты думаешь.
Она положила вилку. Аккуратно, параллельно ножу. И посмотрела на него.
- Я ничего не думаю, Костя. Я прочитала. «Скучаю с тремя точками». «Приезжай, я соскучился». Фотография пасты с креветками в ресторане «Оливье» на Садовой. Ты мне сказал, что был на совещании.
Он открыл рот и закрыл. Открыл снова.
- Это было два раза. Мы просто ужинали.
- Три.
- Что?
- Три раза. Я посчитала по датам. Семнадцатое января, третье февраля, двадцать первое февраля. Я могу ошибаться в числах, но не в количестве.
Жанна встала.
- Мне лучше уйти.
- Сядьте, — сказала Марина. Не грубо. Не строго. Просто сказала, и Жанна села. — Вы пришли на ужин. Ешьте.
Никто не ел.
Марина откинулась на спинку стула и взяла бокал. Вино чуть покачнулось, и она подождала, пока поверхность успокоится, прежде чем сделать глоток.
- Я не собираюсь кричать. Не собираюсь бить посуду. Посуда хорошая, сервиз маминый. И вы, Жанна, не бойтесь. Я не буду выдирать вам волосы и называть разлучницей. Мне тридцать шесть лет, а не шестнадцать.
Жанна сидела прямо, как на приёме у стоматолога. Пальцы на коленях сплетены.
- Я хочу одного, — продолжила Марина. — Чтобы все за этим столом перестали врать. Хотя бы на один вечер.
Костя потёр переносицу. Привычка, появившаяся лет пять назад, когда он бросил курить и не знал, куда девать руки.
- Марин, давай поговорим без неё.
- Нет.
- Почему?
- Потому что она часть этого. А я одиннадцать лет была частью другого. И мне кажется, все трое заслуживают одного разговора. За одним столом. С ростбифом.
Она улыбнулась. Улыбка получилась кривой, левый угол рта поднялся выше правого, и она это почувствовала, но не стала поправлять.
Жанна заговорила первой.
- Мы познакомились в спортзале. В декабре. Он был на соседней дорожке.
Марина кивнула. В декабре Костя начал ходить в зал. Сказал: хочу привести себя в форму. Она тогда порадовалась. Даже купила ему новые кроссовки.
- Он не говорил, что женат? — спросила Марина.
- Говорил. На третьей встрече.
- И?
- Я сказала, что мне это неважно.
Марина посмотрела на Жанну. Внимательно, без злости, будто разглядывала новую коллегу на совещании. Маленькие серьги в ушах, серебряные, в форме листиков. Тушь чуть смазана под левым глазом.
- Вам сколько лет?
- Двадцать девять.
- Замужем были?
- Нет.
Марина кивнула опять. Не осуждая. Не соглашаясь. Просто собирая факты, как она собирала накладные на работе: номер, дата, количество.
- Вы его любите? — спросила она.
Жанна посмотрела на Костю. Он не поднял головы.
- Я не знаю, — сказала Жанна. — Мне с ним спокойно.
Марина чуть сжала бокал. Спокойно. Это слово попало куда-то между рёбрами, в мягкое место, которое она считала защищённым.
- Мне с ним тоже было спокойно, — сказала она. — Одиннадцать лет. Знаете, как это? Спокойно, как в зале ожидания. Сидишь и ждёшь. Не знаешь чего.
Костя наконец заговорил. Голос был тихий, севший, будто он не говорил несколько часов.
- Мне нечего сказать в своё оправдание.
- Я и не просила оправданий.
- Я понимаю, что поступил плохо.
- Плохо, — повторила Марина, пробуя слово на вкус. — Плохо это когда забыл хлеб купить. Или не починил кран. Кран, кстати, до сих пор течёт.
Он посмотрел на кран. Капля сорвалась и ударилась о раковину. Звук был отчётливый в тишине.
- Я починю.
- Не нужно.
Он посмотрел на неё. В глазах было что-то, чего она давно не видела. Не раскаяние. Не страх. Растерянность. Как у Тимки, когда он потерял рюкзак в школе и не знал, сообщить или промолчать.
- Марин, что ты хочешь?
- Правду.
- Какую?
- Ты хочешь быть со мной?
Вопрос повис в воздухе, как пар над тарелками. Ростбиф остывал. Соус загустел. Свечи оплыли на сантиметр.
Костя молчал.
И это молчание сказало больше, чем сто сорок семь сообщений.
Марина допила вино. Поставила бокал на стол ровно в центр красного пятна, которое он оставил раньше, и бокал закрыл его, как крышка.
- Понятно, — сказала она.
- Марин, я не сказал «нет».
- Ты не сказал «да». За одиннадцать лет ты ни разу не сказал «да» так, чтобы я поверила.
Она встала и собрала свою тарелку. Мясо не тронуто. Овощи нетронуты. Только соус размазан по краю, потому что она водила по нему вилкой, пока говорила.
- Жанна, — обратилась она, — я не виню вас. Это его выбор. Но я хочу, чтобы вы знали, в этой квартире есть комната с динозаврами на обоях. В ней спит мальчик, который каждый вечер просит почитать ему перед сном. И последние два месяца его отец читает ему, одновременно переписываясь с вами. Я видела. Телефон лежал на одеяле, экраном вниз.
Жанна побледнела. Не картинно, не кинематографично. Просто с лица ушёл цвет, как уходит вода из раковины, медленно, по спирали.
- Я не знала про это, — сказала она.
- Теперь знаете.
Жанна взяла хризантемы с колен, посмотрела на них, как будто забыла, зачем принесла, и положила на стол. Рядом с нетронутой тарелкой.
- Мне правда лучше уйти.
- Идите, — сказала Марина. — Тапочки оставьте у двери.
Жанна ушла тихо. Закрыла за собой дверь без хлопка, и Марина услышала, как каблуки простучали по лестнице вниз. Не дождалась лифта.
Костя сидел за столом. Руки лежали по обе стороны от тарелки, как у человека, который ждёт, пока ему подадут что-то, чего нет в меню.
- Зачем ты это сделала? — спросил он снова.
- Потому что я двенадцать лет стирала твои рубашки, варила твой суп и закрывала глаза. А ты не видел, что я закрываю глаза. Ты думал, они просто закрыты.
Он потёр переносицу. И вдруг Марина увидела, что он постарел. Не за два месяца. За одиннадцать лет. Морщины у глаз, которых не было на свадебных фотографиях. Седина на висках. Руки, ставшие грубее. Он сидел перед ней, и она смотрела на него, как на человека, которого давно не видела.
- Я облажался, — сказал он.
- Да.
- И ты... не простишь?
- Не знаю. Но это не главное.
- А что главное?
- Главное, что я перестала ждать, пока ты сам заметишь. Кран. Трещину на потолке. Меня.
Он посмотрел на потолок. На трещину от люстры к углу. И у него дёрнулось что-то в лице, как будто он только сейчас увидел её.
Марина убрала со стола. Три тарелки, три бокала, два из которых были пустыми, один так и не тронули. Смыла соус. Завернула ростбиф в плёнку и убрала в холодильник. Шарлотку не доставала. Вечер для десерта не сложился.
Костя стоял в дверном проёме кухни и смотрел, как она моет посуду.
- Ты хочешь, чтобы я ушёл?
- Я хочу, чтобы ты ответил на вопрос, который я задала. Ты хочешь быть со мной?
- Да.
- Это «да» или «я не хочу разбираться с последствиями»?
Он прислонился к косяку. Футболка задралась, и Марина увидела бледную полоску кожи над ремнём. Одиннадцать лет назад она целовала эту полоску и смеялась. Сейчас просто заметила.
- Я не знаю разницы, — сказал он.
- Вот поэтому я позвала Жанну.
- Не понимаю.
- Чтобы ты увидел нас обеих за одним столом. Меня и её. И понял, что выбираешь. Не абстрактно. Не в переписке. Лицом к лицу.
Он молчал. Марина выключила воду и повесила полотенце на крючок. На полотенце был вышит подсолнух. Тимка подарил на восьмое марта, выбирал сам, ходил с бабушкой в «Фикс Прайс».
Она прошла мимо него в коридор. Открыла шкаф и достала одеяло. Старое, с тонкой байковой наволочкой, которую они возили на дачу к его родителям.
- Спи на диване.
Он взял одеяло.
- Марин.
- Что?
- Мне жаль.
Она смотрела на него и пыталась найти в этих двух словах что-то настоящее. «Мне жаль». Два слова. Четыре слога. Меньше, чем сообщение «скучаю» с тремя точками.
- Мне тоже, — сказала она и ушла в спальню.
Закрыла дверь. Легла на свою сторону кровати. Его сторона была пустой, и кровать казалась огромной, как детский бассейн с выпущенной водой.
Она не плакала. Слёзы были где-то рядом, за тонкой стенкой, как соседи за гипсокартоном, но не пробивались. Вместо них была тяжесть в челюсти, как после долгого молчания, когда мышцы забывают, как размыкаться.
За стеной Костя устраивался на диване. Она слышала скрип пружин. Он всегда ворочался, прежде чем уснуть: на бок, на спину, на другой бок. Обычно это раздражало. Сейчас звук был почти утешительным. Он здесь. В квартире. На расстоянии одной стены и одного вопроса, на который у него нет ответа.
Утром она проснулась от запаха кофе. Это было непривычно: Костя не варил кофе по утрам, пил растворимый, три ложки на кружку, заливал кипятком и размешивал так, что ложка звенела о стенки.
Но пахло настоящим кофе. Она вышла на кухню.
Костя стоял у плиты. На столе стояла турка, старая, медная, с погнутой ручкой. Марина забыла, что она у них есть. Турку подарила свекровь на новоселье и сказала: «Настоящий кофе варят в турке. Остальное не кофе».
На столе стояла одна чашка.
- А тебе? — спросила Марина.
- Я уже пил.
Она села за стол. Скатерть он убрал. Клеёнка была чистой, протёртой, и на ней не осталось красного пятна от вчерашнего вина. Хризантемы Жанны стояли в вазе на подоконнике. Марина посмотрела на них и хотела что-то сказать, но не сказала.
Костя сел напротив. Не рядом, не в конце стола. Напротив. Как вчера.
- Я позвонил мастеру, — сказал он. — Насчёт крана. Придёт в понедельник.
Марина обхватила чашку двумя руками. Кофе был горячим, и тепло проходило через фаянс в ладони, а оттуда куда-то глубже.
- Хорошо.
- И потолок. Я посмотрю, что можно сделать с трещиной.
Она пила кофе и молчала. Он сидел и молчал. Кран капал. Но реже. Или ей показалось.
Днём Марина поехала к матери за Тимкой. В автобусе села у окна и смотрела на город, который не изменился за сутки, но выглядел иначе. Вывеска аптеки. Двор со сломанными качелями. Женщина с коляской у перехода.
У матери пахло блинами.
- Всё хорошо? — спросила мать, открывая дверь.
- Нормально.
Мать посмотрела на неё тем взглядом участкового терапевта, от которого прятались все пациенты поликлиники. Но промолчала. Достала Тимкин рюкзак из-за двери.
Тимка выбежал из комнаты, обнял Марину за талию и прижался щекой к её животу. Макушка пахла детским шампунем и блинами.
- Мам, бабушка сделала блины с вареньем!
- Вижу.
- А можно мы ещё приедем?
- Можно.
В автобусе обратно Тимка болтал про динозавров, про мультик, который смотрел у бабушки, про одноклассника Ваню, который принёс в школу настоящий зуб акулы. Марина слушала и кивала, и голос сына звучал, как звучит радио в машине, когда едешь по знакомой дороге: не нужно вслушиваться, но без него было бы пусто.
Дома Тимка убежал в свою комнату. Марина стояла в прихожей и смотрела на вешалку. Куртка Кости висела на третьем крючке. Ботинки стояли у стены.
На полке, рядом с фотографией, лежал листок бумаги. Марина взяла его.
«Марин. Я не знаю правильных слов. Я облажался. Не в переписке. Раньше. Когда перестал замечать. Кран, потолок, тебя. Я не обещаю, что стану другим. Но я хочу попробовать. Если ты дашь мне время. К.»
Почерк был кривой, торопливый. Буква «я» налезала на «н», а точка после «К» стояла не по центру, а ниже, как будто рука дрогнула.
Марина сложила листок пополам. Потом ещё раз. И убрала в карман бордовой блузки, которую так и не переодела.
Из кухни послышался звук. Не кран. Костя возился с чем-то у раковины. Она заглянула.
Он стоял с разводным ключом в руке и крутил вентиль. На полу лежала тряпка, рядом стояло ведро.
- Сказал же, мастер в понедельник.
- Я подумал, может, сам.
Он крутил, и лицо у него было сосредоточенным, как у Тимки над задачей по математике. Язык чуть высунут. Брови сдвинуты.
Марина прислонилась к дверному косяку.
Кран перестал капать.
Не сразу. Последняя капля повисла на кончике излива, подержалась секунду, будто раздумывая, и упала. И больше не было.
- Вот, — сказал Костя и выпрямился. — Там прокладка рассохлась. Заменил.
Она смотрела на него. На руки с чёрными полосками от резины. На футболку с мокрым пятном на животе. На лицо, красное от усилия.
- Спасибо, — сказала она.
И пошла переодеваться.
Вечером она сидела на кухне одна. Тимка уснул. Костя был в душе. Тишина стояла такая, какой не бывает в квартире с ребёнком: полная, гулкая, с привкусом пустоты.
На подоконнике стояли хризантемы Жанны в синей вазе. Марина посмотрела на них. Белые лепестки, уже чуть поникшие. Она подумала: выбросить или оставить.
Не выбросила.
Достала из холодильника ростбиф, поставила тарелку на стол. Одну. Положила два куска мяса, овощи. Полила соусом.
Села и начала есть.
Мясо было холодным, но вкусным. Она жевала медленно, глядя в окно, где двор тонул в сумерках и фонарь над площадкой мигал, как будто не мог решить: светить или нет.
Кран молчал.
Трещина на потолке никуда не делась. Но Марина на неё не смотрела. Она ела свой ужин, который готовила для троих, а ела одна, и это было нормально. Не хорошо. Не плохо. Просто так, как есть.
В прихожей на полке лежала фотография: она, Костя и Тимка на фоне моря. Все загорелые. Все улыбаются.
Марина доела, вымыла тарелку и поставила её в сушилку.
Одну.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: