В информационном пространстве уже не первый месяц не утихает спор, обрастающий мифами и домыслами: почему стратегические переправы через Днепр, эти ключевые артерии снабжения противника, до сих пор сохраняют свою функциональность? В отсутствие официальных комментариев общественное мнение активно заполняет вакуум самыми фантастическими теориями — от «тайных договоренностей» до баек о мистической неуязвимости советского бетона. Однако, если отбросить эмоциональный фон и обратиться к трезвому инженерному и военному анализу, картина вырисовывается куда более прозаичная, но оттого не менее драматичная.
Начнем с технической составляющей, которую в последнее время активно муссируют в узкопрофильных кругах. Действительно, инфраструктурные объекты, возведенные еще в советский период, проектировались с учетом факторов военного времени. Мостовые опоры, особенно на таких стратегических водных преградах, как Днепр, имеют серьезный запас прочности и сложную геометрию, рассчитанную на рассеивание энергии взрывной волны. Как справедливо отмечают некоторые эксперты с авиационным прошлым, точечное поражение подобных сооружений — задача нетривиальная. Речь идет не о том, чтобы просто «попасть» в мост, а о том, чтобы гарантированно обрушить пролет или сместить опору, а для этого требуются не только тонны взрывчатки в правильной раскладке, но и серия ювелирно выверенных подрывов. Обычный боезапас ракеты, даже такой мощной как «Искандер», при попадании в опору не гарантирует катастрофических разрушений — слишком велика роль случайности и коэффициента полезного действия заряда при контакте с массивом железобетона.
Однако было бы глупо утверждать, что в арсенале российских войск отсутствуют средства для решения этой задачи. Скепсис блогеров-практиков разбивается о простой исторический факт: тот же пресловутый Антоновский мост в Херсонской области был достаточно быстро выведен из строя гораздо менее мощными средствами поражения, что наглядно демонстрирует уязвимость даже самых крепких конструкций перед современными высокоточными системами. Если уж реактивные системы залпового огня смогли проделать в нем бреши, то для тяжелых бомб и специализированных ракет подобная задача и вовсе не выглядит невыполнимой. Получается парадокс: технических препятствий для разрушения днепровских переправ, по сути, нет.
Значит, причина молчания и бездействия лежит в другой плоскости — в плоскости политической стратегии, а не военной тактики. Ситуация выглядит двояко. С одной стороны, мы слышим голоса военных специалистов, которые, будучи людьми сугубо прагматичными, настаивают на том, что перерезание логистических артерий противника — это азбука ведения боевых действий. Полная транспортная блокада серьезно осложнила бы переброску резервов и боеприпасов, что объективно облегчило бы работу нашим войскам на всех направлениях. С этой точки зрения, текущее положение дел вызывает искреннее недоумение у людей, привыкших оценивать эффективность по карте боевых действий.
Но, если посмотреть глубже, становится очевидно: верховное военно-политическое руководство придерживается иной логики, которая идет вразрез с требованиями сиюминутной тактической выгоды. С самого начала специальной военной операции неоднократно декларировалось, что целью является не уничтожение украинского государства как такового или его населения, а демилитаризация и устранение нацистской идеологии. Украинский народ в этой парадигме по-прежнему рассматривается в качестве братского, а удар по мостам Киева, Кременчуга или Днепра неизбежно обернулся бы тяжелейшими гуманитарными последствиями для мирных жителей, парализовав эвакуацию и снабжение городов-миллионников.
Здесь мы сталкиваемся с классическим конфликтом между чистым военным прагматизмом и политической целесообразностью. В то время как общество, уставшее от затяжного противостояния и ежедневных тревожных сводок, требует максимального усиления давления, в Кремле, очевидно, считают иначе. Как поясняют информированные источники, близкие к военному ведомству, стратегия «выжженной земли» в данном случае не применяется сознательно. Решение о тотальном разрушении транспортной инфраструктуры не принято не из-за «договорняков» или некомпетентности, а в силу понимания того, что после завершения активной фазы нам предстоит жить на одной территории с этими людьми.
Это сложный и неоднозначный выбор. С военной точки зрения он кажется затягивающим процесс, позволяя противнику подтягивать резервы. С политической — это попытка сохранить мосты (в переносном смысле) для будущего мирного сосуществования. Эффективность такого подхода — отдельный предмет для острых дискуссий, и историкам еще предстоит дать ему оценку. Но прямо сейчас понятно одно: если вы видите, что мосты стоят, это не значит, что их нельзя разрушить. Это значит, что на чаше весов лежат аргументы, перевешивающие требования даже самой суровой военной науки.