Пишу о том, что знаю, как свои пять. Довелось мне как-то поработать главным маркшейдером на Григориопольской шахте пильного известняка, самой большой по площади известняковой шахте на просторах СССР.
Не то, чтобы она была прям бескрайняя – всего то площадь 8-9 квадратных километров напилили с 1956 года. Но зато там можно было въехать в шестую рабочую штольню и выехать на втором участке у объездной дороги с другой стороны города.
Пильный известняк подразумевает собой идеальный пласт для распила на отдельные кирпичи/камни/блоки – не слишком твёрдый, как гранит, который пилить гораздо тяжелее, и не слишком рыхлый, как типичный ракушняк более мелкого залегания. Мы пилили отдельные блоки примерно 20х20х40см. Они и называются «котелец». Из него в Молдавии построено почти всё, включая «хрущёвские» пятиэтажки.
Точнее, пилили их шахтёры – а ваш покорный слуга задавал направления камнерезным комбайнам, составлял планы развития горных пород, считал объёмы, рассчитывал сбойки и попадание в нужные штреки скважин, забуренных с поверхности.
В большинстве регионов СНГ добычу строительного камня ведут открытым способом на карьерах, а в центральной России его и вовсе заменили на искусственный камень: ячеистый газобетон автоклавного твердения. Так что подобные шахты сегодня редкость.
Пильные известняки Григориопольской шахты относятся к среднесарматскому ярусу, то есть сформировались примерно 12 миллионов лет назад. Ярус – это относительно однородная толща, сформировавшаяся при похожих условиях (обычно это несколько миллионов лет). Так вот, среднесарматский ярус обязан своим названием Сарматскому морю, которое явилось частью древнего океана Паратетис, жалкого остатка от огромного Тетиса, от которого ныне осталось и того меньше – Каспийское и Черное море со всеми придатками.
Такие слои осадочных пород, как пильные известняки формируются тоже не абы где и не по всему дну моря, а, как правило, на его границе, в мелководье. Именно на мелководье разрастаются древние рифы, оставляющие массивный однородный известняковый слой.
Если брать подробности обустройства последней рабочей шестой штольни шахты, то мощность пильного пласта там была порядка четырёх метров. Выше – слишком рыхло, там осыпается кровля штреков и камень не соответствует прочностным характеристикам, а ниже – слишком твёрдо и с зазубрин камнерезных пил слетают и тупятся накладки из твёрдой стали R8. Раньше при СССР вместо них использовали наконечники из победита, твёрдого сплава карбида вольфрама и кобальта. Но это уже совсем другая история.
Обычная стандартная высота штрека в шахте – три метра. Ширина – 7,40 как в известной еврейской песенке. Между выпиленными штреками оставляются «целики», участки нетронутой породы, которые колоннами держат весь свод от обрушения. Размеры целиков для каждого участка рассчитываются отдельно. На нашем они были 15 на 15 метров. То есть, между двумя тоннелями по 7,4 (в сумме 14,8) оставалось 15 метров нетронутой породы. Ненамного, но всё-таки больше. Поэтому полезного камня в шахте остаётся больше, чем из неё вытаскивается.
Камень этот, самый что ни на есть, натуральный и даже стерильный продукт. Который можно употреблять в пищу курам или беременным женщинам, в качестве пищевой добавки с кальцием. Отходы производства – белая известняковая пыль с запахом школьного мела, называется «мелуза». Её добавляют в корма птицам, ей посыпают щебеночные и грунтовые дороги. На шахте она бесплатная, так как является отходами производства. Я однажды пытался использовать её как подстилку для домашних крыс, вместо наполнителя, но быстро отказался от этой идеи, так как разномастные крысы тут же стали все белые, как собаки Баскервилей.
На шахте эта пыль повсюду, шахтёры вдыхали её без всяких респираторов, при этом выкуривая одну за одной тяжёлые сигареты. Нередко щели тоннелей вблизи камнерезных комбайнов пестрели вставленными в них одна к одной пустыми пачками из-под сигарет.
Что ни говори – городок жил бедненько. Мой кабинет был полон советских артефактов. Техника вся тоже была древняя, не считая компьютера. Более современный электронный тахеометр Trimble я притащил с собой из дома.
Зарплаты постоянно задерживали, обещая нагнать по выручке сезон дачного сроительства. Часто предлагали брать зарплату продукцией шахты. Но мне строить было нечего, да и руками больше двух котельцов вряд ли у кого получилось бы унести. Но я был молод и мне было интересно набраться опыта.
Местные шахтёры не сразу начали мне доверять. Значок-ромбик из Московского ВУЗа не говорил им ровным счётом ничего. Однажды начальник участка попросил проверить их сбойку. Дело в том, что по шахте ездят машины, например, ЗИЛ-130 высотой всего 2,4 метра, и даже трактора, у которых срезана крыша, чтобы они влезали в 3 метра по высоте. Если нужно состыковать штреки, которые идут навстречу друг другу для лучшей логистики, то делать это лучше вровень, чтобы авто не встречали никаких «ступенек». Ну я элементарным геометрическим нивелированием проверил условные отметки и сказал, что для лучшей сбойки им следует подняться метра на полтора, на что старший коллега мне ответил, что я напутал и ошибся, что не может такого быть и «на глаз», если встать сбоку и посмотреть «опытным матёрым взглядом» – наоборот нужно опускаться ещё. Так что отправил он меня чертить ̶ч̶е̶р̶т̶я̶т̶ чертежи чёрными чернилами. А сбились они как я и сказал – пришлось потом дорабатывать ̶н̶а̶п̶и̶л̶ь̶н̶и̶к̶о̶м̶ кирками вручную.
Как я уже говорил – мощность слоя была метра 4, а высота рабочих штреков в шахте 3 метра. Поэтому в виде метра был такой плавающий зазор, известняки, ведь, тоже не чисто по горизонту залегают – у них как на морском дне такие волны, линзы и прочее. Трещины тоже есть, и по проценту потерь из-за трещиноватости тоже принимались решения отказываться от тех или иных участков добычи.
Там, где мощность слоя более шести метров принимают решение о добыче в два уступа, так получается «второй этаж» и выработанный штрек углубляется ещё на такую же высоту. Единственный на моей памяти несчастный случай был связан с тем, что шахтёр не заметил «второго этажа» и свалился с высоты трёх метров и собственного роста во второй уступ, получил перелом.
Главные рабочие «входы» в шахту назывались «штольнями». Располагались штольни в ряд, вгрызаясь в обрывистый и слоистый левый берег реки Днестр на 42-м километре от славного города Тирасполя, перед въездом в город, основанный Екатериной II в 1792 году специально для армян. Потом ещё туда переселили аромунов с Балкан. Звучит так, как будто это кипящий котёл, но в мою бытность и по сей день в Григориополе проживает всего около десяти тысяч человек (надо будет когда-нибудь отдельную статью черкануть).
Старые штольни закрывались и со временем затапливались грунтовыми водами, просачивающимися через пористый известняк и через тектонические трещины, которые ломают породу на всю высоту, открывая доступ сладковатой воде, богатой кальцием и образующей со временем небольшие сталактиты из «накипи», как на чайнике.
Основная работающая штольня представляет из себя транспортную артерию, где высота тоннеля уже 6-7 метров или больше и ширина метров 12, от неё по сторонам расходятся стандартные штреки. Параллельно проходит вентиляционная штольня, по которой старый советский ржавый вентилятор в стиле «дизель-панк» доставляет чистый воздух. Чтобы полезного воздуха было больше, боковые ненужные штреки закладываются перегородками из того же котельца. Чтобы понять какие ходы закладывать, а какие нет – составляется план вентиляции и синим фломастером на плане шахты закрашивается поток чистого воздуха, а красным фломастером – поток грязного воздуха, который из шахты нужно отводить. Такие вот нехитрые «цифровые технологии».
Наговорил я тут уже немало «базы», в следующей статье про шахту обязательно расскажу про разные интересные случаи, а то без введения про них тоже непонятно было бы читать. Фоточек оттуда у меня хватает.
До новых встреч и всего самого наилучшего, завтра 27.06.2026 выезжаем в Крым на поезде и написанием этой статьи немного отвлекаю себя перед поездкой.