Время — изощрённый критик. Фильмы девяностых, которые для поколения, выросшего на VHS-кассетах, всё ещё ощущаются как недавнее прошлое, на самом деле уже перешагнули двадцатилетний, а то и тридцатилетний рубеж. Многие из них сегодня вызывают острую ностальгию, но при повторном, взрослом просмотре мы замечаем трещины там, где раньше видели лишь глянцевую картинку боевика. На смену беззаботному восхищению приходит неловкость: «Миссис Даутфайр» с Робином Уильямсом, где разведённый отец превращается в преследующего детей сталкера в парике; «Эйс Вентура», где шутка строится на тран**** панике; или культовая «Красота по-американски», которая из тонкой сатиры превратилась в памятник мужскому кризису среднего возраста с крайне сомнительной моралью.
Но посреди этих регулярно перетряхиваемых списков «проблемного кино» удивительным образом часто отсутствует фильм «Леон» (в международном прокате — «Профессионал»). Эта картина Люка Бессона будто бы выпала из поля критической переоценки, сохранив статус безусловной классики. Однако, если присмотреться к режиссёрской версии и, что ещё важнее, к биографии самого́ Бессона, становится очевидно: «Леон» — возможно, самый глубокий и одновременно самый тревожный фильм в его карьере. Именно расширенный монтаж и авторский замысел проливают на концовку и на центральные отношения такой свет, от которого зябко даже спустя десятилетия.
Сюжет сквозь призму одиночества
В центре истории — Леон (Жан Рено), иммигрант из Италии, работающий «чистильщиком» в Нью-Йорке. Это наёмный убийца высочайшего класса, но в быту он совершенно беспомощен и ведёт аскетичный, почти монашеский образ жизни. Его мир — это квартира с видом на бесконечные внутренние дворы, старые голливудские мюзиклы, пара пустых стаканов из-под молока и неизменное растение в горшке — его единственный друг и молчаливый компаньон. Деньги за кровавую работу он отдаёт на хранение мафиози Тони (Дэнни Айелло), который держит сбережения киллера где-то у себя, выдавая Леону лишь скромные суммы «на карманные расходы».
Размеренность исчезает в одночасье, когда коррумпированный агент Управления по борьбе с нарк***** Норман Стэнсфилд (Гэри Олдмен в роли манерного психа, который может перейти от шёпота к истерике за долю секунды) устраивает бойню в соседней квартире. Семья девочки Матильды (Натали Портман) — отец, мачеха и сводная сестра — расстреляна за то, что отец воровал нарк**** из «вещдоков» плохих копов. Единственной выжившей оказывается двенадцатилетняя Матильда, которая вовремя возвращается из магазина и, пройдя мимо, стучит в дверь Леона. Он открывает — и это решение меняет их судьбы навсегда.
Матильда, которая и без того ненавидела свою жестокую и равнодушную семью (её настоящим близким был только младший четырёхлетний брат, убитый в той резне), узнаёт, кто такой Леон. Она просит — почти требует — научить её ремеслу убийцы, чтобы отомстить за брата. Так начинается их странный симбиоз: Матильда учит Леона читать, писать и проявлять эмоции, а он показывает ей, как обращаться с винтовкой и гранатами. Это дикая смесь педагогики и подготовки к боевой операции, поданная Бессоном с эстетикой мрачной городской сказки.
Между шедевром и бездной: удерживается ли фильм на плаву?
Если отбросить этическую оптику и смотреть на «Леона» исключительно как на жанровый триллер, он, бесспорно, великолепен. Ритмичный монтаж, гипнотический саундтрек Эрика Серра, выразительная операторская работа, вытягивающая нуарную поэтику из грязных улиц Манхэттена. Игра Жана Рено — это виртуозный баланс между звериной беспощадностью и почти аутистической наивностью. Натали Портман в своей дебютной роли демонстрирует такую силу и многослойность, каких не ожидаешь от ребёнка. А Гэри Олдмен создаёт, возможно, эталонного экранного социопата.
Но именно центральный дуэт делает фильм этически невыносимым для многих зрителей сегодня. Матильда откровенно сексуализирована. Камера настойчиво скользит по её телу, она носит чокер, курит, перенимает жесты роковой женщины и в открытую заявляет Леону о своей «любви» и желании стать его первой женщиной. Сама Натали Портман в 2020 году признавалась, что уже в детстве остро ощущала, как её образ конструируется по лекалам «Лолиты». Она говорила, что эта ранняя сексуализация отняла у неё право на собственную, здоровую сексуальность во взрослом возрасте, заставив защищаться и бояться.
В театральной версии фильма некоторые особо острые сцены были вырезаны после разрушительной реакции тестовой аудитории. Однако и того, что осталось, достаточно: эпизод, где Матильда изображает Мадонну и Мэрилин Монро, откровенные признания в любви и двусмысленная игра Жана Рено, лицо которого выражает мучительную внутреннюю борьбу — не столько отцовскую неловкость, сколько мужское искушение, с которым он пытается совладать. Леон — не чистый опекун; это человек, балансирующий на грани.
И даже если отключить чувствительность к теме, сюжет сам по себе дик. Фильм говорит нам: девочка, пережившая семейное насилие и ставшая свидетелем убийства всей своей семьи, исцеляется, переехав к сорокалетнему киллеру и обучившись его ремеслу. Бессон облачает этот сценарий в одежды сказки, но между суровой реальностью такой травмы и развлекательным глянцем — колоссальный разрыв.
Предательство Тони: урок о том, что доверять нельзя никому
Отдельного внимания заслуживает фигура Тони. Старый мафиози годами был для Леона всем: работодателем, наставником, почти отцом. Он забрал неграмотного парня с улицы и дал ему профессию. Но их отношения — это отношения эксплуатации. Тони хранит все деньги Леона «для его же безопасности», но по факту просто пользуется его простотой и отсутствием у того связей с реальным миром. Он снимает сливки с сотен выполненных контрактов, а киллеру выдаёт жалкие гроши, прекрасно зная, что тот почти ничего не тратит и никогда не потребует отчёта.
Перед финальной битвой Леон просит Тони, чтобы в случае его смерти все деньги отошли Матильде. Тони, пряча глаза, соглашается. Но после гибели Леона мы видим, как он встречает девочку с обманчивой мягкостью. Он даёт ей сто долларов — «на первое время», а все остальные сбережения оставляет у себя под всё тем же предлогом: так надёжнее. Очевидно, что Матильда этих денег никогда не увидит. Тони будет платить ей понемногу, скармливая пустые обещания, пока она не исчезнет из его жизни или не смирится. Вдобавок, синяки на лице Тони указывают, что именно он сдал Стэнсфилду адрес Леона — возможно, не добровольно, но факт остаётся фактом: единственный человек, которому верил киллер, его и продал. Единственное существо, не предавшее Леона до самого конца, — это его безмолвное растение.
Пустить корни: метафора, ради которой всё затевалось
Лейтмотив всего фильма — это растение-аглаонема, которое Леон трепетно полирует и выставляет на солнце. «Это мой лучший друг, — объясняет он Матильде. — Всегда счастлив, никогда не задаёт вопросов. И у него нет корней, как у меня». Отсутствие корней — ключевая метафора его жизни. Леон — иммигрант без документов, без прошлого, без семьи. Он ночует в кресле с одним открытым глазом, не привязан к месту, не строит планов на завтра. Он — перекати-поле, существующее только в моменте между заказами.
Матильда, как и Леон, тоже лишена настоящей почвы. Она чужая в собственной семье, её бьют, не любят, собираются сдать в закрытую школу. Когда убивают её брата, обрывается её последняя эмоциональная привязь. Они оба — сироты при живых взрослых. Именно это обоюдное сиротство и становится фундаментом их стремительной близости. Леон впервые за много лет чувствует ответственность за кого-то, кроме себя, а Матильда получает дом — не просто укрытие от пуль, а место, где на неё не кричат, где ей вкусно готовят и где в неё вкладывают силы (пусть и ценой обучения ремеслу убийцы).
В самом финале, похоронив друга и пережив катастрофу, Матильда возвращается в приютскую школу. Казалось бы, круг замкнулся, и она опять «в системе». Но перед этим она высаживает растение Леона на широком зелёном газоне учебного заведения и произносит ключевую фразу: «Думаю, здесь нам будет хорошо, Леон». Она больше не таскает горшок с собой, она отдаёт друга земле. Этот жест означает колоссальный внутренний сдвиг: Матильда готова перестать быть перекати-полем. Она пускает корни — настоящие, живые. Частица души Леона, переселившаяся в растение, теперь будет расти и крепнуть вместе с ней. Из замкнутой квартиры — на открытую почву, из изоляции — в пусть и непростую, но жизнь. Это горький, но светлый катарсис: кровь и смерть приводят не к новому витку насилия, а к акту обретения дома.