В шестнадцать лет устал от жизни

Было пять утра, и дремота была особенно сладкой, к тому же за окном мерно шумел дождь. Мой суточный отдых длился уже целых три часа, поэтому можно было ожидать выезда, и он, увы, не промедлил.

Оперативный дежурный Барсёночкин в этот раз был сух и краток, и шутить ему не хотелось:

- Собирайся, следователь заедет за тобой, минут через пятнадцать. У нас суицид. Несовершеннолетний. В общежитии техникума. Ночью. Больше пока ничего неизвестно.

- Ну и на этом спасибо, информация нужна всегда...

Умыться, почистить зубы, переодеться, прихватить чемоданчик, все это быстро, как в армии. Когда подъехал следователь, мы с санитаром Епифаном уже стояли на крыльце и дышали мягким влажным воздухом, который, казалось, можно было пить, до того он был свеж и приятен.

Вслед за нами к техникуму подъехала остальная часть нашей следственно-оперативной группы. Опытный умный криминалист, молодой хваткий сыщик, с такими ребятами дело будет несложным.

Несложным оно и было. Студент первого курса техникума завалил очередной экзамен, написал заметку в телефоне, и пока его друзья и соседи по комнате праздновали успешную сдачу, пошел в туалет и попрощался с жизнью.

В записке парень просил прощения у родных и близких, каялся, что он слаб духом, что неспособен к учебе, что друзья его учатся гораздо лучше, что вообще хотел учиться не в этом техникуме, поэтому у него ничего и не получилось. Он устал от себя и от жизни. Жутко было читать эти взрослые слова, написанные шестнадцатилетним мальчишкой, и невольно вспоминалось, что же мы в свои шестнадцать вытворяли.

На перекладине одной из кабинок туалета парень укрепил петлю из плотного шнура и устроился в ней в положении неполного висения, ногами упираясь в пол. Он был еще теплым, совершенно не окоченевшим, бледным, юным и красивым. Повреждений, кроме странгуляционной борозды, на его теле не было. Никто парнишку не бил и не унижал. И жутко было думать, что мальчишка моложе моей дочери, и как же, должно быть, ему плохо жилось, как он нуждался в помощи... Со слов соседей по комнате, он не пил, весь вечер вел себя как обычно, спокойно, но несколько дней назад наглотался каких-то таблеток и его долго тошнило в туалете.

- И вы никому ничего не сказали? Ни куратору, ни преподавателям, ни родителям? - спросил, насторожившись, следователь.

- Нет, он просил никому не говорить и обещал больше так не делать, мы ему поверили, он нас никогда не обманывал, - пояснили ребята. Откуда ж они знали, что большинство суицидников без адекватной помощи повторяют свои попытки до тех пор, пока они не увенчаются успехом...

Мне было очень жаль запутавшегося мальчишку и его родителей, которые уже выехали из маленького райцентра в нескольких часах пути от города, где учился сын. Было страшно представить, что они сейчас испытывали и как винили в случившемся только себя...

Мы с санитаром обсудили случившееся, и Епифан сказал:

- Какая молодежь нежная пошла. В шестнадцать лет я учился в путяге, бегал за девчонками, выпивал, пока мамка с батей не видели, и даже не думал, что у меня в жизни что-то не так!

Мой ответ был таким:

- Мы, Епифан, жили в мирное время, и даже не задумывались над будущим. Знали, что у нас будет работа, что мы купим жилье, что у нас будет все пучком. Наши дети видят вокруг не ту картинку, что видели в своей молодости мы, и не стоит их по нам равнять...

И Епифан согласился. Потому что вспомнил, что совсем недавно, впервые за много проработанных здесь лет, услышал, что рискует не получить аванс...