Однажды муж Магдалены открыл дверь посыльному, который принёс письмо, адресованное ей. У них в семье никогда не водилось секретов - они так срослись друг с другом, что письма распечатывал любой из двоих, кому бы те ни были адресованы. Никто не считал это ни вторжением в личное, ни тем более бестактностью. Так что, приняв белоснежный, отглаженный конверт, на котором её имя было выведено твёрдым мужским почерком, он его вскрыл. В письме говорилось:
"Магдалена! Раз уж всякий раз, когда мы об этом заговариваем, ты кончаешь слезами и впадаешь в безумную уверенность, будто любишь нас обоих с одинаковой силой, я решил больше не видеться с тобой. Не думаю, что не сумею вытравить из себя тягу к тебе, - когда-нибудь надо просыпаться и от самых сладких снов. Уверен, тебе не составит труда меня забыть. Покончить с этим беспорядком будет на пользу нам обоим. Вернись к той жизни, которую сама выбрала, и не звони, и не пытайся меня переубедить. Алехандро.
P.S. Ты права, это было прекрасно".
Муж Магдалены спрятал письмо, заклеил конверт и положил его обратно на поднос для почты - рядом со счётом за телефон и выписками из банка. Он был в бешенстве. От ярости у него покраснели уши и повлажнели глаза. Он ушёл в кабинет, чтобы никто не увидел, - хотя в доме всё равно никого не было. Жена, няньки и дети уехали смотреть праздничный парад.
Сидя за письменным столом, он тяжело дышал ртом. Сжал ладонями виски, закрылся руками. Если что и было ему в жизни дороже всего на свете, так это тело и ум его жены. Как кто-то посмел написать ей такое? Магдалена была королевой, сокровищем, богиней. Магдалена была как хлеб, как дерево, как клинок. Великодушная, цельная, смелая, безупречная - и если она хоть раз кому-то сказала "люблю", тот должен был пасть к её ногам. Как можно было довести её до слёз?
Он выпил виски, потом второй. Колотил клюшкой для гольфа по полу, пока не сломал её. Двадцать минут простоял под душем, а выйдя, поставил самого отчаянного Бетховена, и когда два часа спустя жена с детьми вернулись домой, он был притворно спокоен.
Все они загорели, у всех слегка кружились головы и пылали щёки. Магдалена сняла шляпку и подсела к мужу.
- Налить тебе ещё виски? - спросила она, поцеловав его, как брата.
- Не надо, мы же обедаем у Кобьянов, а я не хочу напиться.
- Мы обедаем у Кобьянов? Ты мне не говорил.
- Вот, говорю.
- "Вот, говорю". Вечно ты так со мной.
- А ты никогда не злишься. Идеальная жена.
- Я никогда не злюсь, но я не идеальная жена.
- Идеальная. И всё-таки принеси мне ещё виски.
Магдалена дошла до бутылки и льда, налила, размешала, захотела и себе. Вернулась к мужу с двумя стаканами в руках. До чего же она была хороша. Из тех красавиц, которым для красоты не нужно ничего, кроме как просыпаться по утрам и ложиться по вечерам. А в последнее время Магдалена ложилась ещё и в другие часы - полная страсти и вины, отчего в её походке появилась твёрдость, а на губах дрожь, и её ангельскому облику досталась ровно та крупица порочности, какой не хватало, чтобы казаться божественной. Она села у ног мужа и принялась рассказывать ему про парад - кто был на трибунах, во что одет. Потом набросала на листке новый узор для росписи посуды. Они долго говорили о перекупщиках на рынке. И всё это время Магдалена чувствовала, что муж смотрит на неё как-то по-новому. Слушая, он то и дело прерывал её, чтобы погладить по лбу или по щеке, будто хотел поймать каждый счастливый отблеск на её лице.
- Ты как-то странно на меня смотришь, - сказала она.
- Я смотрю на тебя, - ответил он.
- Странно, - повторила она.
- Странно, - согласился он и продолжил разговор. Как может человек позволить себе потерять такую женщину? Он, верно, сошёл с ума. И муж снова начал закипать - и на того, кто прислал письмо, и заодно на себя: ведь он даже не припрятал письмо до завтра. Пусть лучше жена найдёт его утром, когда ни он, ни дети не будут мешать её печали. Он встал, сославшись на то, что пора собираться, и пока Магдалена красила губы, прошёл в прихожую и снял письмо с подноса. Столик там был старинный, доставшийся ещё от прабабки Магдалены, с ящичком посередине. Туда он и сунул письмо - и вздохнул с облегчением, радуясь, что отложил беду жены на потом. Благодаря этому обед прошёл тихо и весело.
В понедельник, перед уходом, он положил письмо поверх всей остальной почты.
Магдалена проснулась сияющей.
"Это, наверное, потому что начинается неделя", - подумал муж. И верно, Магдалена любила будни. Бог весть когда и как она встречалась с тем растяпой, но уж точно по будням. Прощаясь, он сказал, как обычно: "Я на работе, если что понадобится", - и поцеловал её в макушку. Она допила кофе, откусила хлеб с маслом, от которого всегда оставляла кусочек ради какой-то ей одной ведомой диеты. Потом встала и пошла за почтой.
И нашла письмо. Унесла его в ванную, ещё захламлённую влажными полотенцами и брошенными пижамами. Села прямо на пол и распечатала. Никаких полотенец не хватило бы, чтобы вытереть столько слёз. Она жалела себя так долго и с таким жаром, что, не вытащи её кухарка из этой пропасти вопросом, что готовить на обед, она, чего доброго, растеклась бы лужицей. Магдалена ответила: грибной суп, холодное мясо, салат, картошка и творожный пирог - не запнувшись и не передумав, да так быстро, что кухарка ей не поверила. Обычно они часами составляли меню.
Муж вернулся с работы рано - как в первые годы, когда она простужалась. Пришёл, разыскивая её, уверенный, что горе уложило жену в постель под видом какой-нибудь хвори. А нашёл её в саду - она ждала своей очереди прыгать через скакалку в состязании, которому две её дочки и племянница придавали размах олимпийского. Магдалена считала прыжки старшей дочери, дошедшей уже до ста третьего.
- Бабские игры, - сказал муж, который в прыжках через скакалку никогда не видел смысла.
Магдалена поднялась поцеловать его. Он положил руку ей на плечи и слушал, как она считает дальше:
- Сто двенадцать, сто тринадцать, сто четырнадцать, сто пятнадцать... Наступила! - крикнула она со смехом. - Моя очередь.
Она отстранилась от мужа и полетела к середине верёвки. Глаза у неё блестели, губы пылали, щёки горели как никогда. Она запрыгала молча, сжав губы и подняв руки, слушая только голоса девочек, считавших хором. На сотом прыжке она и сама стала подхватывать счёт - вполголоса, опираясь на него, чтобы прыгать дальше. Муж присоединился к хору, когда увидел, что Магдалена дошла до ста семнадцати и ни разу не задела верёвку. Убаюканная этим пением, она прыгала всё быстрее. Пролетела двести как одно мгновение и прыгала, прыгала, пока не добралась до семисот пяти.
- Я выиграла! - закричала она тогда. - Выиграла! - и рухнула на землю, чтобы через секунду вскочить с пылом язычка пламени. - Выиграла! Выиграла! - кричала она, подбегая к мужу.
- Везёт в игре - не везёт в любви, - сказал он.
- Везёт во всём, - ответила она, задыхаясь. - Или ты тоже мне сейчас заявишь, что разлюбил?
- Я тоже? - переспросил муж.
- Муж, ты вскрыватель чужих писем, и заклеил ты конверт отвратительно, - сказала Магдалена.
- Зато ты хорошо притворяешься. Не очень-то ты грустишь?
- Немного, - сказала Магдалена.
- А если бы я ушёл, ты смогла бы прыгать через скакалку?
- Думаю, нет, - сказала Магдалена.
- Тогда я остаюсь, - ответил муж, возвращая себе душу. И остался.
...Вот и вся история. Двое всё друг про друга знали - и про чужое письмо, и про плохо заклеенный конверт, и про то, кто по будням сияет ярче обычного. Могли устроить скандал, хлопнуть дверью, разъехаться. А выбрали остаться - потому что без этой женщины некому было бы прыгать через скакалку на семьсот пять раз, а без этого мужа эти прыжки ничего бы не стоили. А как по-вашему - это слабость или, наоборот, особая сила: знать всё и всё равно выбрать своего человека? Напишите в комментариях. И подписывайтесь, если любите истории, в которых за лёгкостью прячется глубина.