Первый раз я подумала, что ослышалась.
Половина третьего ночи, в спальне темно, батарея гудит. Виктор спит на спине, как всегда, рука поперёк одеяла, и вдруг говорит — тихо, но внятно:
— Марина, подвинься.
Я лежала с открытыми глазами минут пять. Никакой Марины я не знала. То есть знала — кассиршу в «Пятёрочке», тёщину подругу, ещё кого-то из его работы, кажется. Но не настолько, чтобы он звал её во сне.
Утром я сварила кашу, налила ему кофе, как обычно. Хотела сказать и не сказала. Что я скажу? «Ты ночью звал какую-то Марину»? Он посмотрит на меня поверх чашки и спросит, не перегрелась ли я. У него такая привычка — отвечать вопросом, от которого ты сама начинаешь чувствовать себя дурой.
Я промолчала. Решила, что приснилось мне, а не ему.
***
Через четыре дня — снова.
В этот раз я не спала. Лежала, слушала, как он дышит, и думала про завтрашнюю запись к стоматологу, про то, что закончился стиральный порошок, про мелкое и бесконечное, из чего у меня склеены все дни. И он сказал опять, чуть капризно, будто продолжал какой-то разговор:
— Ну Марина же.
Я села на кровати. Включила бы свет — но что я увижу. Спящего мужа. Он причмокнул и отвернулся к стене.
Утром я смотрела на него за столом по-другому. Двадцать два года вместе. Я знаю, как он держит вилку, как застёгивает куртку снизу вверх, как хмыкает, когда не согласен, но спорить лень. А вот эту Марину не знаю.
— Тебе плохо? — спросил он. — Лицо такое.
— Нормально, — сказала я. — Не выспалась.
— Так ложись раньше. Сидишь до полночи со своими сериалами.
Я не сидела со своими сериалами. Я в полночь развешивала бельё, которое он же снял с себя и бросил на стул. Но это был старый спор, я по нему уже не ходила.
***
Я завела заметку в телефоне. Назвала просто: «Ночь».
Не для того, чтобы потом предъявить. Не для скандала. Мне нужно было понять, не схожу ли я с ума. Когда что-то происходит у тебя в голове, ты сомневаешься. Когда оно записано с датой — это уже факт, и факт меня успокаивал больше, чем пугал.
12 марта. «Марина, подвинься».
16 марта. «Ну Марина же».
21 марта. Длинно, не разобрала. Один раз — «не сейчас».
27 марта. Засмеялся во сне. Имя не назвал.
Я лежала по ночам и слушала своего мужа, как радио на чужой волне. Днём он был прежний — ворчливый, усталый, родной до оскомины. Ночью к нему приходила какая-то женщина, с которой ему, кажется, было легко.
Вот это «легко» меня и держало. Не ревность. Я смотрела на спящего Виктора и видела на его лице то, чего давно не видела за столом: он улыбался.
***
Я решила спросить. Прямо, без захода.
Выбрала субботу, когда он отдохнувший и не голодный — голодный он сразу раздражается. Поставила перед ним чай, села напротив.
— Вить. Ты во сне зовёшь Марину. Уже недели три.
Он поднял глаза. И я увидела, как по лицу прошло — не испуг, нет. Раздражение.
— Какую Марину.
— Я не знаю какую. Ты во сне знаешь.
— Оль, ты серьёзно? — Он отодвинул чашку. — Я сплю. Что человеку приснится, я виноват?
— Я не говорю, что виноват. Я говорю, что зовёшь.
— Да мало ли что я бормочу. Может, кино какое смотрел. Может, на работе Марина есть, я и не помню. — Он встал. — Делать тебе нечего, вот и ловишь. Двадцать лет всё нормально, а тут вдруг имена ей подавай.
— Я не ловлю. Я спросила.
— Тебе всегда мало, — сказал он от двери. — Всё у тебя не так. Спать спокойно нельзя.
Дверь в комнату он прикрыл — не хлопнул, но плотно. И вот тут я поняла главное. Не про Марину. Про то, что мне даже не интересно, кто она. Мне стало интересно другое: почему за двадцать два года я ни разу не слышала в его голосе такого живого «ну же», как он говорил ей. Мне он так не говорил никогда. Со мной он разговаривал, как с расписанием.
«Тебе всегда мало». Я записала и эту фразу. В ту же заметку.
***
После того разговора он стал осторожнее. Не со мной — со сном. Начал засыпать в зале, под телевизор. Говорил — спина, диван жёстче, врач советовал. Врач ничего не советовал, к врачу он не ходил с позапрошлой осени, я возила.
Я не стала спорить про диван. Я постелила ему туда подушку и плед. И поняла, что мне впервые за долгое время — просторно в нашей кровати.
Странная вещь. Двадцать два года я спала с краю, потому что он любил разваливаться. Привыкла к узкой полосе у стены. А теперь лежала посередине, раскинув руки, и в темноте мне было не одиноко, как я боялась. Мне было тихо.
Я стала записывать не только ночь. Я стала записывать день.
Понедельник. Пришёл с работы, поел, сказал «спасибо» — впервые за месяц. Спросил, как у меня. Я ответила. Он уже смотрел в телефон.
Среда. Я в больнице с мамой полдня. Вернулась — раковина полная. Он был дома.
Пятница. Сказал: «Что ты всё пишешь там». Я сказала: «Список покупок». Он поверил.
Это был не список покупок. Это была опись. Я составляла опись своей жизни и впервые видела её цифрами, а не чувством. Чувство можно переспорить. Цифры — нет.
***
Мама заметила первой. Она у меня глазастая, хоть и слегла.
— Оль, ты другая, — сказала она, когда я поправляла ей подушку. — Не злая. Спокойная какая-то. Раньше дёрганая бегала.
— Сплю лучше, — сказала я.
— С Витей чего?
Я хотела отмахнуться, как привыкла. Мама старенькая, ей нельзя волноваться, я всю жизнь её берегла от своего. Но почему-то сказала правду:
— Он во сне другую женщину зовёт.
Мама помолчала. Потом:
— Гулять не гуляет?
— Нет. Я думаю, нет. Хуже, мам. Ему со мной во сне неинтересно. Только во сне он живой.
Она взяла мою руку своей, сухой и лёгкой.
— Так это не про неё, — сказала мама. — Это про тебя. Ты сама-то когда последний раз во сне смеялась?
Я не помнила.
***
В апреле он попросил денег.
Не у меня лично — у нас была общая карта, на неё шла моя зарплата и его. Просто сказал за ужином, между делом:
— Сними мне тысяч сорок. На рыбалку с мужиками собрались, на майские. Снасти, то-сё.
Раньше я бы сняла. Сорок так сорок, мужикам надо. Но теперь у меня была заметка, а в заметке — апрель, в котором он трижды забыл купить хлеб, о котором я просила, и ни разу не спросил, на что мне самой деньги на мамины лекарства.
— А мне на маму в этом месяце восемнадцать тысяч, — сказала я. — Препарат подорожал.
— Ну так и трать на маму. Я-то при чём.
— Ты при том, что карта общая. Деньги общие. Мама — отдельно, рыбалка — общая?
Он поднял голову. Впервые за долгое время посмотрел на меня внимательно — так, как смотрят, когда привычная вещь вдруг повела себя не по привычке.
— Ты чего завелась.
— Я не завелась. Я считаю. — Я открыла телефон. — Вот, смотри. С января ты на «мужиков», рыбалку и гараж — сто тридцать тысяч. Я на маму, дом, продукты — двести десять. Это с общей карты. Я не против рыбалки. Я против того, что про маму ты говоришь «трать сама», а про снасти — «сними мне».
Тишина была долгая. Он не ожидал цифр. Он ожидал, что я или сниму, или поплачу. А я просто читала с экрана.
— Когда ты это всё… — начал он и не закончил.
— Записывала. Я теперь много записываю.
***
Он не устроил скандал. Это меня даже удивило. Скандал я бы пережила, я к ним за годы привыкла. А он сделал другое — затих и стал думать. Я по нему видела: он впервые за долгое время не понимал, что происходит у меня в голове. Раньше понимал, потому что там ничего особенного не происходило — там была я, удобная, предсказуемая, с краю кровати.
Сорок тысяч на рыбалку он не снял. Поехал, но скромнее, со своими снастями. Вернулся загорелый, привёз мне копчёного леща, чего не делал лет десять.
— На, — сказал. — Ты лещей любила.
Любила. Он помнил. Значит, я для него ещё не совсем расписание.
Лещ был ни при чём, конечно. Лещ был — попытка. Неуклюжая, мужская, через рыбу. Я её приняла. Но в заметку записала и это: «Привёз леща. Сам. Без просьбы».
Я не вела счёт обид. Я вела счёт всему — и хорошему тоже. Оказалось, хорошее тоже надо замечать с датой, иначе оно тонет.
***
Марина больше не приходила.
Я не знаю, перестал ли он её видеть во сне, или просто спал теперь в зале и я не слышала. Я и не проверяла. Мне эта Марина с какого-то момента стала не нужна — она своё сделала. Она была не разлучницей. Она была будильником.
В мае я сказала ему за тем же чаем, на той же кухне:
— Вить. Я не хочу больше спать с краю.
— В смысле?
— В прямом. Двадцать два года я сплю у стены, потому что тебе надо разваливаться. Возвращайся с дивана. Но кровать пополам.
Он смотрел на меня и, кажется, понимал, что это не про кровать.
— Ты обиделась тогда. Из-за Марины.
— Нет, — сказала я. И это была правда. — Я не обиделась. Я проснулась.
***
Он вернулся в спальню. Я подвинулась к центру и не уступила своей половины. Мелочь — а он заметил, привыкал заново, как к новому человеку. Иногда ночью он по привычке выкидывал руку поперёк, на мою сторону, и натыкался на меня — не на пустоту у стены, куда я раньше отжималась. Натыкался и убирал.
Имени он больше не звал. Ни моего, ни чужого. Спал тихо.
А я перед сном открывала заметку. Она стала длинной — ночь, день, деньги, лещ, мамины лекарства, его «спасибо», моя узкая полоса у стены, которой больше нет. Я перечитывала и видела не обиду. Я видела человека, который двадцать два года жил по привычке и однажды чужим именем во сне разбудил жену.
Спасибо, Марина. Кто бы ты ни была.
Я закрыла телефон и легла посередине.