- Предавался блудным мечтаниям. Представлял разные сексуальные картинки в голове. В том числе и извращённого характера.
- Чего?
Отец Сергий сам не узнал своего голоса. Дребезжащий, хриплый, словно еще не протрезвевший, пытающийся встряхнуть самого себя, но вместо этого пугающий других. В голове стукнуло колоколом и гудящая боль тонким, глубоким уколом сначала проникла куда-то справа в голову, а потом вынырнула в районе висков. Он сдержанно откашлялся. И снова подступила тошнота. Хотелось сесть. Но нет, не привык сидеть, почти все исповеди проводил стоя. Только сильнее навалился локтями на аналой, закрыл глаза. Едва не улыбнулся - в голове возникла вчерашняя картина: они с братьями добивают очередную бутылку водки, а ему идти читать общую исповедь. Лицо и без того было красным, и когда оборачиваясь лицом к прихожанам, с трудом ворочал языком, стыд, заливавший его от макушек до пят, вероятно и не отобразился на его и без того румяном лице, но ему было так стыдно...
Он посмотрел на молодого парня, бодрым голосом рапортующего ему о своих грехах. Парень говорил чётко, словно с атакующим "Ура!" несшийся куда-то вперёд, пытающийся на кураже выговорить всё, что написано на бумаге, как можно скорее, так скоро, чтобы принимающий исповедь священник не успел и слово вставить во время перечисления грехов. Однако его бодрый голос был сейчас совсем не кстати. Отец Сергий зажмурил глаза. Голова...
Роста он был среднего или даже немного ниже, тёмно-русые волосы, и такая же, уже с проседью борода.
Как-то он разговорился с подростками и один из них сказал, что у него такой вид, будто ему на всё плевать. Подросток правда использовал матерное выражение. Отец Сергий тогда не без интереса воспринял такие откровения юности и некоторое время пытался представить, что же это за выражение лица у него такое, что старшеклассники видят в нём человека, на всё плюющего? Но к удовлетворяющим себя ответам он так и не пришёл. Ограничился тем, что, вероятно, ходит он с недовольным лицом, на котором читается то ли высокомерие, то ли злость, то ли... то ли вот это самое безразличие ко всему.
Многие прихожане не подходили к нему на исповедь - шли к другим священникам, вид его был строг, со сдвинутыми бровями, и сверлящим, тяжёлым взглядом, часто исподлобья. Никогда он не встречал новеньких и незнакомых ему людей улыбкой. Даже детей. С первого взгляда его лицо казалось откровенно злым, и потому новые прихожане редко подходили к нему. Он был этому рад. Меньше людей - быстрее всё закончится, можно идти в келию, да и просто меньше нагрузки. Порой приходил с исповеди, падал на кровать - и всё, сил встать не было, - нет, дело не только в физической усталости, усталость в первую очередь была душевная, психическая.
И вместе с тем людей на исповедь всегда к нему стояло много. Своих он уже не редко встречал улыбкой. Но сначала нужно было преодолеть его мрачный, неприветливый вид первого знакомства и такую же первую встречу. Хотя лицо его вовсе не было грозным и жёстким - наоборот, черты его лица были скорее детскими, тонкими и мягкими, и лишь с возрастом и не без помощи монашеской бороды, его лицо заиграло строгим мужеством.
Он умел слушать.
Известно, что это качество высоко ценится людьми. Молчание одного слушающего разительно отличается от молчания другого. Не всегда ему доставало сил на каждого подходящего, но, как в футболе хороший вратарь - это не тот, кто не пропускает мячи, а тот, кто не пропускает важнейшие мячи - и ему удавалось услышать тех, кто подходит к нему почти с потерянной надеждой быть услышанным. Умел увидеть голод исповедующегося по возможности выговорить ранее не выговариваемое.
Одной единственной исповедью дело не делается. Сколько ещё в жизни человека будет исповедей, прежде чем произойдёт его внутреннее изменение. И важно, чтобы эти исповеди состоялись, чтобы человека на них всегда тянуло. Он умел создать вакуум, который втягивал в себя человека и того тянуло выпотрошить свою душу вплоть до самых дальних уголков.
Сам он не без иронии подмечал собственное внутреннее противоречие. С одной стороны он сторонился людей, - и не без помощи этих чувств оказался в монастыре, - с другой - люди тянулись к нему, и его одиночество и уединение всегда оставались несбыточными мечтами. Никак не мог он не вкладываться в произносимые слова. И быстро эмоционально и психически истощался.
Почти все первые встречи с теми людьми, кто потом к нему начинал ходить, проходили на какой-то границе грубого хамства. Стройная, высокая девушка, в джинсах, красиво обтягивающих её бёдра.
...
(надеюсь, продолжение следует)