ИГРЫ С ТЕНЯМИ
Мне не нужно кардинально меняться. Нужно сдаться на волю Божию, привыкнуть к городу, от которого я бежала столько лет — а по сути, от себя к себе.
Ну что ж, город, вот и я. Время встретиться с собой настоящей.
Нет смысла выть, как загнанный волк, протестовать, доказывать, что ты лев в клетке, стесняться и прятать своё истинное я.
Всё это приводит к компульсивным поступкам: желанию заесть травмы, заткнуть поглубже дыру в душе. Нет, там пропасть неутолённых чувств, голода по материнской любви и принятию — всё из детства.
Когда-то та девочка не справилась сама. Она выбрала не себя, а болезнь — и попала туда, куда попадают с таким выбором. И попадала впоследствии не раз. Первый брак, казавшийся любовью, — единственный пока. Потом — побег, за который осудили и отняли дочь, наказав за этот поступок. Она хотела в очередной раз попробовать по-настоящему полюбить и быть любимой — имела право. Верила в чудо, в шанс, в открытые двери. Верила, что её снова выберут.
Боль оказалась жуткой: иллюзии разбиваются о неумолимую реальность, где всё становится на свои места.
Теперь она точно знает: желаемое не куётся с пол-оборота, не заслуживается годами жертв и насилия над собой в надежде «авось сбудется». Любовь безусловна… её не нужно заслуживать, выпрашивать. Люди, которые её не выбирают, не заслуживают такую, как она, — не доросли ещё. И самое интересное: любовь всегда жила в её душе — не покинутая, не брошенная, не одинокая. Она всегда с нею. Она наполнена, самодостаточна, любима. Научилась давать тепло себе, принимать себя такой, какая есть.
Давно заглянула за грани привычного, научилась их расширять, вышла за пределы, стала мудрой, не переставая верить и надеяться, но без отчаянного ожидания.
Теперь она не ставит на кон всё, лишь бы кто-то пришёл, спас, подарил смысл и любовь. Так уже поступала — больше не хочет. Осознала, что уже сполна всё это имеет и имела в себе всегда, сколько себя помнит…
*****
Вилена перечеркнула всё написанное и вытерла исписанные чернилами руки о влажные салфетки.
Плохой из неё писатель.
Лучше бы занималась своими холстами. Надев плотный передник, собрала волосы в пучок на затылке и взялась за стремянку. Росписи на потолке сами себя не выполнят. Да, не Сикстинская капелла, но явно того стоит.
Петрович второго шанса не даст, да и сроки горят. Заказ — явный шанс попасть на выставку. Если заказчику понравится, у неё появится ощутимый доход и деньги. А думать сейчас о писательском мастерстве… ну такое. В интернете каждый третий пишет, чем она отличается?
Ну уж нет, внутреннему критику давно пора открутить голову.
Она уже не та гордая школьница, отличница-тихоня, разменяла четвёртый десяток. Улыбнувшись себе в зеркало, Вилена с удивлением отметила, что в зеркале тот же задорный взгляд из-под протестующих бровей вразлёт. На минуту выхватила образ целиком. Рыжеватое облачко выбившихся из-под янтарной заколки прядок сияло в солнечном свете, как марево — полурастушёванное, полупризрачное, полупрозрачное. Как в той песне — «то ли девушка, а то ли виденье». Ничуть не стройная, самая обычная. На свой возраст. Но не утратившая детской непредубеждённости, юмора и веры под грузом опыта, лет, морщин и веснушек.
И главное — она принимает всю себя, отчётливо понимая, что может быть любой, способна исправлять ошибки, учиться новому, отдаваться со всей страстью обучению и обретению опыта.
— Ну что, девочки, маляры-хозяюшки мои, — голос Петровича, всю жизнь проработавшего на стройке, добрался и сюда, разрушив хрупкое равновесие её мыслей.
— Ну у вас и шуточки, Петрович. Какие ж вам тут маляры? — разобиделась было Софья, чьё грузное тело заслоняло половину противоположного окна, но расплылась в улыбке. Хитрый лис Петрович умел подобрать слова и подать их наилучшим образом — своим добродушным голосом.
— Как вы, девчата? Ну-ка, что тут у нас? — Петрович умел обойти условности и сразу перейти к сути. Полжизни прожил с подопечными бок о бок, знал своих вдоль и поперёк: они всегда рядом, на шутки не обижаются, лишь делают вид, а работа спорится, всё по плану.
Двумя пальцами затянулся и тут же погасил сигарету, плотно прижав к пепельнице: обещал жене и себе бросить — надо исполнять.
Тем более Надя, как и обещала, родила ему девочку — как он и хотел. Свадьбу справили скромно, без огромной своры гостей. Только Матвей Саныч, давний друг, годившийся в отцы, лучший друг покойного отца; его племянница, которую нянчил с детства, годившаяся во внучки; да старушка, к которой наведывался помогать по хозяйству (старых нужно уважать, да и матери своей он не знал).
Надю встретил, когда вёз работника в фельдшерский пункт: она там медсестрой работала. Приглянулась, сходила с ним на пару свиданий — чего тянуть, предложил замуж, согласилась.
Стройки он так и не бросил. Размениваться не стал ради столиц да заграниц. Так и начал обживаться в родном городе. Сколотил себе крепкую команду, пошли заказы не только на строительство и отделочные работы, но и на роспись стен.
Маша к нему попала случайно. Бросила ювелирный факультет: отец не смог оплачивать дорогое обучение, а потом и запил. Феоктинья собиралась после неудачного замужества в монастырь на постриг, но родные отговорили, тоже примкнула к «кооперативу Стая», как ласково называли свой коллектив девушки.
Рита помогала и брату, и растила сына одна.
Вилена пришла одной из последних. К «кооперативу» примкнула позже всех, но не принадлежала — была белой вороной, выделялась из всех.
Она же была самой рассеянной, потому что постоянно витала в облаках и своих мыслях, однако у неё выходили самые удивительные и филигранные работы.
Девушку приметил Михалыч, когда был в городе на выставке. Оживлённая, с блеском в глазах, она походила на сказочную фею, бойко раздавала флаеры, помогала гостям освоиться, подсказывала дорогу и с распахнутыми настежь глазами рассказывала о достопримечательностях.
Михайлович, прораб, долго смотрел на это рыжее взбалмошное чудо, потом подошёл и заговорил.
Оказалось — студентка архитектурного, начинающий дизайнер и фотограф. А ещё превосходно шьёт и рисует, хотя без всяких курсов. Выяснилось, что в прошлом имела опыт иконописи и расписывания храмов, что есть дома холсты и работы, которые хотела бы показать миру, и что грезит о своей выставке.
Михалыч обладал всеми талантами успешного дельца, а также владел мастерством убеждения. Его красноречие подарило Вилене надежду. Ей нужна была работа, чтобы осуществить задуманное. Она съехала с крошечной питерской коммуналки с неспокойными соседями в дешёвую однушку на периферии, не заметила разницы и ни разу не пожалела. Пушистые волосы всё так же выбивались одуванчиком из-под заколки и сияли в солнечном свете; она всё так же тонко, с фотографической точностью, подмечала движения природы и реальности. Так оказалась в «Кооперативе». Страсть к рисованию осталась с ней, а потом обнаружилась и другая — к письму. Видимо, творчество было запечатлено в самой её сути, в душе и крови.
Лишь она одна из всей «Стаи» могла так мастерски расписывать стены и потолки, лишь на неё проницательный Михалыч делал ставку, когда пошли богатые местные и столичные заказы. Каждый оставался не в накладе и при своём.
— Ох, прознает Михалыч и, чего доброго, Петровичу растреплет, как ты «малюешь» по ночам, — знакомый скептический смешок Риты разорвал тишину. Вилена подняла взгляд на иссиня-бледное лицо подруги. Рита смахнула угольно-чёрную чёлку под белоснежную косынку и вытерла руки о комбинезон.
— Уже утро. Ты собираешься доделывать фреску? Думаешь, твои романы дадут тебе какую-то пользу? Пошли, помогу чем, пока и тебе и мне не всыпал Михалыч на орехи. Я сегодня Маньку и Петю забираю из школы, брат опять дома с ночи не появлялся, беда с ним.
— Ты знаешь, Рит.
— Знаю, знаю, подруга. Давно знаю: выставку хочешь, затем и здесь. Но на хлеб с маслом писаниной не заработать, особенно сейчас. Благодари Бога, что поцеловал тебя, талантливая, в макушку. А то куковать бы нам без угла и денег.
— Нет, Ритусь. Я тебя люблю. Но этого мало. Понимаешь? Мало выживать. Должна быть ещё любовь и мечта.
— Малыш, ну я тебя понимаю и люблю. Но, постой, о чём ты вообще? Какая мечта? Сама не с золотой ложкой во рту родилась, сама же видишь, как «мечты» наших из «тайного кооператива» превратились в труху. Одна любви хотела, как в твоих романах, вторая — покорить столицы. Одна чуть руки на себя не наложила, Бог уберёг. Сама всё понимаешь. Спасибо, что нашлись, горемычные, скучковались вместе. И неплохой коллектив.
— Неплохой, — тихо и задумчиво ответила Вилена. — Но, понимаешь, Рита… я давно научилась слушать сердце, интуитивно определять, в какую сторону идти. Не могу себя предать и остановиться. Предавать ни себя, ни других не хочу — это было бы нечестно. Михалыча я встретила не зря. Я не верю в случайности. Без него я бы не примкнула к «Стае» и тебя бы не встретила.
— Вот, возьми, купишь маленьким что-нибудь.
Рита обняла Вилку, как она её в шутку называла.
— Вилка, зачем ты их балуешь? Совсем от рук отобьются.
— Потому что люблю, — просто ответила Вилена. — А ещё потому, что я их крёстная.
Девушки обнялись. Рита сняла косынку, и чёрное каре обрамило её лицо, как оправа из самого дорогого иссиня-чёрного бархата.
— Я верю, подруга, что у тебя всё получится. И выставка, и твои мечты о книгах и писательстве. И что появится человек, который сможет принять тебя со всеми твоими сумасбродинками и подарить тебе…
— Перестань, я на опыте вас всех и на опыте своих героинь пока не вижу достойных… — начала было Вилка, и тут дверь распахнулась, и в помещение зашёл Петрович.
— Я надеюсь, этот проект выполним в срок, он за всю бытность нашего «Кооператива» у нас самый крупный. И ставки высоки. Заказ от владельца крупного инвестиционного холдинга. Облажаться не имеем права.
Петрович был не только мудрым руководителем. Он никогда не допускал к своим «девочкам» плохого отношения, хоть и видел и достоинства, и недостатки каждой, тонко улавливал волчьим чутьём перемены в них.
Рита засмеялась: «Петрович всегда вовремя, когда дело касается главного, мы тут с Вилкой говорили…»
— Я слышал. Дело мастера боится.
— Всё сделаем, Петрович, неужели ты думаешь…
— Знаю, выгорит дело, конечно, срок — неделя. Должны справиться.
Не в его характере было поторапливать, одёргивать, читать лекции и намекать. Он слишком хорошо знал своих девочек и верил в них.
Тревожило одно: слишком рассеянной становилась одна из них. А раскрыть причину не составляло труда. Натура прирождённого следователя и неплохого дельца давала о себе знать. Но пока он разрешал себе всего не знать.
Продолжение следует